23 февраля в России отмечают День защитника Отечества.
Белый  голубь
roksolana2010




23 февраля отмечается один из дней воинской славы России — День защитника Отечества. Как сообщает calend.ru, эта дата была установлена Федеральным законом 13 марта 1995 года.
Принято было считать, что 23 февраля 1918 года отряды Красной гвардии одержали свои первые победы под Псковом и Нарвой над регулярными войсками кайзеровской Германии. Эти первые победы и стали «днем рождения Красной Армии». С 1946 года праздник стал называться Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота, в 1922 году эта дата была официально объявлена Днем Красной Армии. Позднее 23 февраля ежегодно отмечался в СССР как всенародный праздник — День Советской Армии и Военно-Морского Флота. 10 февраля 1995 года праздник стал называться «Днём победы Красной армии над кайзеровскими войсками Германии (1918 год) — Днём защитников Отечества», а в 2006 году был переименован в День защитника Отечества.
23 февраля является официальным выходным днем. Вместе с Россией сегодняшний праздник традиционно отмечают в Белоруссии и Кыргызстане.

Антонина Дворянец – первая женщина Небесной Сотни.
Белый  голубь
roksolana2010


Антонина Григорьевна Дворянец (23 марта 1952 — 18 февраля 2014).
Первая женщина Небесной сотни: родные 61-летней Антонины Дворянец ищут свидетелей гибели женщины. Первая женщина погибла в центре столицы в феврале 2014. Обычная пенсионерка, которая, как вспоминают родные, просто не смогла усидеть дома, когда страна поднялась, чтобы измениться. Её до смерти забили спецназовцы – об этом родным рассказали свидетели, но никаких деталей её муж и дети не знают до сих пор.


* * *
Вот видео от 21 февраля 2014 года. Похороны Антонины Дворянец.
Под Киевом с почестями похоронили первую женщину, которая погибла на Майдане. В Броварах, где жила женщина, смерть погибшей почтили гимном на похоронах и новым блокпостом евромайдановцев на международной трассе.
Спецвыпуск «ТСН.12.00» за 21 февраля 2014 года.



Сайт «НЕКРОПОЛЬ».
Вот страница памяти Антонины Дворянец – https://nekropole.info/ru/Antonina-Dvorjanec

Дети Небесной Сотни: слова тех, чьи отцы погибли на Майдане.
Белый  голубь
roksolana2010


Дети Небесной Сотни: слова тех, чьи родители погибли на Майдане. Три года после расстрелов на Майдане. Очередная дата, которая заставляет всех нас ещё раз проводить ревизию: чего добились? Или такой, как сейчас, хотели видеть Украину те, кто бесстрашно умирал за неё в феврале 2014-го? Сегодня мы решили дать слово тем, ради кого герои Небесной Сотни шли под пули – их детям. Чем живут? Во что верят? Что они хотели бы сказать своим папам, которые не вернулись с Майдана.
Выпуск «ТСН.Тиждень» за 19 февраля 2017 года.

Вспоминая Афганистан. Горькие будни минной войны.
Белый  голубь
roksolana2010
Опубликовано 17 ноября 2014 года.

До Афганистана я был абсолютно уверен, что сапер ошибается только раз в жизни. Даже анекдоты на этот счет ходили – этакий веселый «черный юмор». Вот один: «Человеку свойственно ошибаться…» – издалека начал командир разговор с женой сапера. Или вот: «Единственная ошибка – и одна нога здесь, вторая там», – назидал командир молодым солдатам, прибывшим в саперную часть.

САПЕР ОШИБАЕТСЯ… ДВАЖДЫ
Но офицеры отельного инженерно-саперного батальона нашей 5-й мотострелковой дивизии только посмеялись над этим моим познанием. Они убедили меня, что сапер ошибается дважды: «Первый раз, это когда он принимает решение стать сапером».
В саперном деле без подобного «черного юмора» никак нельзя: так сказать, профессия обязывает. Ребята инсапбата этой своей (оригинальной) профессией очень гордились.
Ведь в Афганистане шла настоящая минная война. Она шла как бы параллельно войне мотострелково-артиллерийско-воздушной. Статистика: самые большие потери у наших войск были именно от подрывов на душманских минах, хотя принимались все, что ни есть, меры предосторожности. «Духи» свое дело знали. Но и мы были на высоте!
Наших саперов очень уважали, восхищались ими. Это были смелые и мужественные люди – профи, доки и асы своего дела. Благодаря их исключительному труду наши сторожевые заставы были надежно защищены минными постановками от нападения с любой стороны. И такой мысли, как пойти на штурм какой-либо заставы, у моджахедов даже и не возникало – это без преувеличения.
На километры вокруг были установлены различные мины – на «растяжках», выпрыгивающие, направленного действия и мины-ловушки. На больших площадях проводилось сплошное минирование минами-«лепестками», вертолетами и реактивными системами залпового огня «Ураган». «Лепесток», который представлял собой цветную маленькую полиэтиленовую подушечку, убить не мог, но кисть руки или ступню отрывал. Правда, басмачи вскоре нашли на них управу: подметали их метлами в кучи, а потом подрывали.
Саперы шутили, что имеются и такие мины, которые взрываются от того, что на них не таким взглядом посмотришь. А что, были же у нас на вооружении мины, которые реагировали на частоту человеческих шагов.
Самая простая мина – сигнальная. После того как кто-то цеплялся за натянутый провод – «растяжку», она начинала свистеть, выстреливая вверх осветительные огни. Местность, где их устанавливали, загодя была пристреляна. По ней мгновенно открывался сосредоточенный огонь. Никаких шансов противнику! Правда, в абсолютном большинстве случаев эти «сигналки» срабатывали на шакалов и дикобразов. Саперы вздыхали, но не особо расстраивались. Опять же шутили в том смысле, что не всякий американский миллиардер может похвастаться, что ел редкостный деликатес – жареное мясо дикобраза. А наши солдаты в иные дни едали его, как обыкновенную тушенку из говядины или свинины.


ОСКОРБИТЕЛЬНЫЕ «МИНЫ» ОТ ДУШМАНОВ
Не рискуя «по-каппелевски» (как в фильме «Чапаев») штурмовать наши сторожевые заставы, «духи» обстреливали их минометами или реактивными снарядами – эрэсами. Место, откуда их выпускали, быстро определялось и также обязательно минировалось.
По приказу после каждой установки мин должен был составляться в двух экземплярах формуляр минного поля. Один из них предписывалось отправлять в вышестоящий штаб. Но кто ж занимался такой «бумаготворческой живописью» при почти ежедневных разовых мино-постановках?!
Одну нашу сторожевую заставу душманы в прямом смысле слова достали. Обстрел эрэсами велся через день с трех разных точек. Снаряды запускались с 5–7-километрового расстояния. Китайские эрэсы устанавливались на мешки с песком, которые доставлялись на огневую позицию ишаками. С камней запускать было не с руки: снаряд мог резко изменить направление. И хотя точность моджахедского огня была минимальная (если и были попадания, то чисто случайные), но и с такой меткостью «духи» смогли разнести фосфорным снарядом единственную полевую кухню и серьезно повредить цистерну с водой. И пока новую кашеварню и водохранилку не подогнали, люди находились на грани выживания.
Вызвали артиллерийскую разведку и по траекториям определили точное место запуска. Местечки пристреляли. Но басмачи были хитрые. Эрэсы стали запускать с помощью… градусников. Разбирался обыкновенный ртутный градусник и вечером тонкий медный проводок клался на столбик. Утром, когда вставало солнце, ртуть поднимала проводок вверх, и замыкался контакт со вторым проводом. Пуск! Артиллерия открывала ответный огонь, но противника там не было.

Вызвали саперов и заминировали все три вражеские позиции. Но обстрелы все равно продолжались.
Мало того, когда саперы снова поднялись в горы для дополнительного минирования, то были смертельно оскорблены! Мины были сняты, а на их месте душманы справили большую нужду, причем, извиняюсь за подробности, наложили впечатляющие кучи. Пришлось, снеся праведное негодование, устанавливать комплект мин «Охота» – тех самых, что срабатывали на шаги человека и взрывались, когда он входил в зону сплошного поражения.
Один старший лейтенант – сапер рассказал о принципе действия этих мин, в то время секретных. Всем же было интересно, что это за штуки такие, и владелец секрета долго не ломался, заставляя себя упрашивать раскрыть государственную тайну своим же сослуживцам. Уверенность в победе вселяли слова старлея, что японские батарейки к блоку питания он купил в афганской лавке – дукане. Так надежнее! Наши «пальчиковые» со склада, как обычно, были просроченные, а блок питания комплекта мин был устроен так, что при падении напряжения самоликвидировалась вся система. «Жалко, что такая вещь без дела пропадет», – сказал офицер.
Благодаря этому старлею «такая вещь» пропала не напрасно. Через пару дней вечером мы услышали взрыв. Поутру, поднявшись в горы, обнаружили два трупа, раненого ишака и боеприпасы. Обстрелы наконец прекратились.

ПРО ЛЮДЕЙ-«УРОДОВ»

Между тем кому война, а кому мать родна, или в семье не без урода. Через пару месяцев после этих событий в полк пришло письмо с таможни, в котором сообщалось о том, что при пересечении границы у одного из наших прапорщиков было конфисковано аж 40 градусников. 40! Было проведено очень конкретное расследование, но прапор постоянно твердил, что, проявляя искренние чувства воина-интернационалиста, хотел помочь афганскому госпиталю в Герате, а о запусках «каких-то» ракет при помощи градусников и не слыхивал.

Хотя это выглядело весьма неубедительно (у подавляющего большинства прапорщиков в те времена был авторитет хапуг), «искреннему воину-интернационалисту» удалось, как говорили у нас, отмазаться. Тогда ему объявили бойкот в части – никто не подавал ему руки, не говоря уж о том, чтобы выпить с ним в компании. Но это было не больно. Больнее было бы, если бы офицеры заставы смогли выполнить свое обещание и публично засунуть градусник прапорщику в «трещинку» – так мы называли место чуть пониже спины, но и здесь отмазавшемуся удавалось увиливать от заслуженной кары. Со временем же все как-то забылось.
Еще случай. Капитан и прапорщик возгорелись желанием «по-быстренькому» приобрести по видеомагнитофону (жуткий дефицит в те годы в Союзе!). А где ж «по-легкому» денег раздобыть? Не мудрствуя лукаво, задумали продать… топливозаправщик. В смысле не саму машину с цистерной, а содержимое последней. Самое интересное, «предприниматели» не слили топливо «оптом», а продавали его в одном из кишлаков на розлив. Керосин пользовался большим спросом у местного населения, и шесть тонн горючей жидкости «улетело» за пару часов по бочкам, канистрам, банкам, склянкам, бурдюкам и даже по полиэтиленовым пакетам. Вместо «видиков» – соответственно три и два года лишения свободы.
Но да хватит о подобных деятелях.

ОТ ГЕРОЙСКОЙ ГИБЕЛИ ДО НЕЛЕПОЙ ОДИН ШАГ
Очень большую опасность представляли мины на дорогах. В районе Кандагара, где находился наш знаменитый «пустынный» батальон, в провинциях Гильменд и Фарах были такие дороги, которые минировались каждую ночь. После их траления тягачами и танками движение колонны осуществлялось строго по колее. Отлично помню нашу наглядную агитацию в тех местах – столбы с плакатами: «Водитель! Съезд с колеи означает смерть!», «Опасная дорога! 1985 год – 39 подрывов».
Нехорошие чувства испытывали водители и старшие таких автомобилей, как «ГАЗ-66», «КамАЗ» и «МАЗ». Ведь кабина этих машин находилась прямо на колесах, которые могли наехать на мины. Правда, все зависело от мощности установленного заряда-фугаса.
Иногда «духи» оборачивали контакты взрывателя бумагой, клали доски и присыпали землей. После прохода нескольких машин бумага перетиралась, и раздавался взрыв – в середине колонны. Так погиб мой земляк старший лейтенант Борис Коданцев из Семков – городка, что под Минском. В инженерно-саперном батальоне он занимался полевым водоснабжением. Взрыв был такой силы, что Боря, который, как и полагалось, был в каске и бронежилете, пробил головой крышу «Урала» и упал в нескольких метрах от машины. Солдат, который первым подбежал к нему, при виде большой лужи крови и обезображенного тела повалился, потеряв сознание.
Самая массовая из вражеских мин – итальянская пластмассовая противотанковая мина «ТS-11.5». Миноискатель ее «не брал» – из металла там была только маленькая иголочка во взрывателе. Обнаружить «итальянку» было трудно, а если их и находили, то никто не спешил рисковать. Мины часто ставились на неизвлекаемость. Пошевелишь, даже тронешь – взрыв! Подрывали их накладным зарядом или снимали «кошкой» – веревкой с металлическими захватами на конце.
С минами были связаны и нелепые смерти. Зимой 1987 года на одной из боевых операций дивизии в районе Мусакалы заместитель командира полка ежедневно отчитывал начальника инженерной службы за отсутствие результата в работе: «Мать-размать, вы мне хоть одну мину найдите! Чем вы здесь занимаетесь? Под суд отдам, если кто-нибудь подорвется!»
Обнаружили несколько закладок. Половину начальник инженерной службы представил: вот, мол, нашли, да не одну. А остальные мины хитроумно припрятал: будут очередной раз матюкать, скажу, что только что нашел и снял. В палатке решил провести занятие по обезвреживанию мин с двумя прапорщиками-тыловиками и лейтенантом-врачом. Одиннадцать с половиной килограммов тротила разнесли людей на мелкие кусочки. Собирали в простыни то, что от них осталось, не имея возможности определить, чьего тела эта «деталь»…
СОБАКИ, СПАСАВШИЕ ЖИЗНИ СОЛДАТ
Всеобщей любовью в Афганистане пользовались наши четвероногие друзья – минно-разыскные немецкие овчарки. Обнаружив мину, собака садилась и принималась лаять. Дрессировали их так, что сдвинуть ее с места, пока рядом не был воткнут колышек с красным флажком, не мог даже ее солдат-вожатый.

В Адраскане мне показали в вольере Дика, который ценой своих передних лап и множественных ранений спас жизнь солдату – рядом с противотанковой была установлена противопехотная мина. Глядя на умные, с тоской глаза собаки, становилось не по себе. По ходатайству офицеров состоялся приказ командующего 40-й армией, и Дик за боевые заслуги был официально оставлен на довольствии.
Правда, работали собаки в Афганистане от силы на половину своих возможностей: жуткая жара! Помню, как, побегав от обочины к обочине дороги, овчарка вернулась к нам и, подбегая к каждому из офицеров, роняя слюну с низко опущенного языка, скулила со слезами на глазах: мол, извините, не могу!..
«РАЗРЕШИТЕ ЛИЗНУТЬ, АМЕРИКА!»
До сих пор в газетах и журналах исследователи афганской войны задаются вопросом: сколько же мин установили «за речкой» советские войска и сколько территории разминировали перед выводом, а сколько минных полей осталось нетронутыми? При этом – умышленно, нет ли – забывают, что через 10 с небольшим лет в Афганистан ввела свои войска Америка со своими союзниками, и вот уже без малого полтора десятилетия они там хозяйничают. Вряд ли воины дяди Сэма обходятся там без минных постановок.
Тут уместно сказать и вот о чем. Одними из первых в новой афганской войне США поддержали наши бывшие соотечественники – союзные республики. Как будто во времена СССР им мало приходило «цинков» из-за «речки», как будто мало хоронили в закрытых гробах останки тех, кого в клочья разносили душманские фугасы. Долго подыскивал, как назвать такой принцип внешней политики, но, кроме как «разрешите лизнуть, Америка!», ничего в голову не пришло.
Теперь этот оккупационный контингент свыше 40 стран называется «международными силами содействия безопасности». Всего свыше 120 тыс. человек. Выходить теперь будут. Ограниченный контингент советских войск в Республике Афганистан насчитывал чуть более 100 тысяч…


Источник – http://nlo-mir.ru/kataclizm/30778-vspominaja-afganistan-gorkie-budni-minnoj-vojny-7-foto.html

Святой мученик Трифон (житие).
Белый  голубь
roksolana2010


В видео произошла ошибка.
Звучит тропарь не мученику Трифону, а другому святому. Тропарь преподобному Трифону, архимандриту Вятскому (1546-1612 гг.).
День памяти Трифона Вятского – 21 октября.

Яко светозарная звезда, возсиял еси от востока до запада, оставль бо свое отечество, дошел еси Вятския страны и Богоспасаемаго града Хлынова, в немже обитель во славу Пресвятыя Богородицы создав, и, тамо на добродетель вперився, собрал еси иночествующих множество, и, сих наставляя на путь спасения, был еси Ангелом собеседник, и постником сопричастник, Трифоне преподобне, с ними Христа Бога моли спастися душам нашим.

Святому мученику Трифону.

Тропарь, глас 8-й:
Мученик Твой, Господи, Трифон во страдании своем венец прият нетленный от Тебе, Бога нашего: имеяй бо крепость Твою, мучителей низложи, сокруши и демонов немощныя дерзости. Того молитвами спаси души наша.

Кондак, глас 8-й:
Троическою твердостию многобожие разрушил еси от конец, всеславне, честен во Христе быв, и, победив мучители, во Христе Спасителе венец приял еси мученичества твоего и дарования Божественных исцелений, яко непобедим.

* * *
Святой мученик Трифон. Этот славный мученик Христов был родом из селения Кампсад во Фригии. Он жил в III веке. Скромные и благочестивые родители привили ему любовь к святым евангельским добродетелям с раннего детства. Благодаря этому, оставаясь простым пастухом гусей, он очень рано получил от Бога благодать исцелять людей и животных, изгонять нечистых духов.
Случилось так, что яростный бес вселился в дочь императора Гордиана (238–244). Ни врачи, ни маги ничем не могли ей помочь. Однажды бес закричал: «Только Трифон в силах меня изгнать!» Гордиан тут же отправил гонцов по всей империи на поиски целителя. Его нашли, когда он мирно пас гусей. 17-летнего юношу привезли в Рим. Силой молитвы он изгнал беса и заставил его предстать перед жителями в виде отвратительного черного пса и признать, что, будучи орудием сатаны, отца всякого зла, ни он, ни его приспешники не имеют никакой власти над христианами. Признательный император щедро одарил Трифона, а святой по дороге на родину раздал подарки бедным. Там он снова в мире занялся своим делом, творя чудеса и расточая божественные благословения.
В начале Дециевых гонений (250) префекту Востока Аквилину сообщили о святом как об опасном распространителе христианства. Трифон сам предал себя в руки посланных за ним воинов и радостно предстал перед судом в Никее. Он с равным презрением отнесся и к лести, и к угрозам префекта. Его привязали к столбу и три часа били деревянной палкой, предназначенной для тренировки солдат. Поскольку пытка, казалось, не причиняла ему боли, тиран повелел привязать его к коню и заставил бежать за ним босиком по скалистым замерзшим дорогам. По возвращении в Никею Трифону пробили ноги гвоздями за отказ от почитания императорского изображения и повели в центр города.
Любовь ко Христу превратила страдания молодого мученика в божественное наслаждение[1], поэтому толпа взирала на пытки с благоговением. Солдаты яростно выкручивали ему руки и ноги, били прутьями, жгли факелами, но святой все переносил с радостью, молясь о своих палачах. Вдруг венец из цветов и драгоценных камней спустился с неба на его голову. Тогда Аквилин, беспомощный и посрамленный, приказал обезглавить Трифона за городскими стенами. Но еще до того как палач ударил смертоносным мечом, святой мученик предал душу Богу.
Никейские христиане поспешили почтить его бесценные останки, однако святой явился им и открыл, что ему надлежит вернуться на родину. Святой мученик Трифон был похоронен в Кампсаде и там за века сотворил множество чудес. Его призывают для защиты садов и огородов от саранчи, пресмыкающихся и других вредителей.

[1] «Трифи» по-гречески означает «наслаждение», «услада».


Источник http://www.pravoslavie.ru/59444.html

Святой мученик Трифон. День памяти – 14 февраля.
Белый  голубь
roksolana2010


Святому мученику Трифону.

Тропарь, глас 8-й:
Мученик Твой, Господи, Трифон во страдании своем венец прият нетленный от Тебе, Бога нашего: имеяй бо крепость Твою, мучителей низложи, сокруши и демонов немощныя дерзости. Того молитвами спаси души наша.

Кондак, глас 8-й:
Троическою твердостию многобожие разрушил еси от конец, всеславне, честен во Христе быв, и, победив мучители, во Христе Спасителе венец приял еси мученичества твоего и дарования Божественных исцелений, яко непобедим.

Цари не могут быть святыми.
Белый  голубь
roksolana2010
Опубликовано 9 января 2017 года.

Автор — contemplator.

Иисус Христос не зря говорил: "Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное". Конечно, теоретически можно и царю попасть в рай, но, судя по словам Иисуса, это столь же невероятно, как верблюду протиснуться сквозь игольное ушко. Потому-то я всегда считал и считаю, что всякого рода князья, цари и императоры, почитаемые за святых, к подлинной святости не имеют никакого отношения. Ну в самом деле: представим себе стоящими рядом двух святых, один из которых реальный, а другой – фейковый, например, святого юродивого Василия Блаженного и римского императора Константина. В реальной жизни нищего юродивого к императору и на пушечный выстрел не подпустили бы. Но даже если бы фейковый "равноапостольный" император Константин встретился со святым подлинным, например, с преп. Макарием Египетским, – то о чём, спрашивается, они стали бы разговаривать? Увидел ли бы Константин в Макарии своего "брата во Христе"? Обнял бы и поцеловал его? Сомневаюсь я, однако. Скорее всего, оба и срать рядом друг с другом не сели бы.

Вся история царствования Константина характеризует его как расчётливого, хитрого и дальновидного политика и в то же время коварного и жестокого деспота, загубившего множество жизней, в том числе и своих близких родственников. Ничем нельзя оправдать бесчеловечные поступки Константина по отношению к ближайшим членам своей семьи. Жертвами его подозрительности и жестокости в 326 г. пали его сын Крисп, племянник Лициний и жена Фауста. Опасаясь растущей популярности своего сына Криспа, он приказал его обезглавить. Свою жену Фаусту Константин утопил и сварил в горячей ванне. Ещё более жесток был Константин по отношению к своим политическим противникам. Он расправлялся не только лично с ними, но и с их семьями. Так, жену своего соперника Максимиана Константин приказал утопить в реке, а министров, жрецов и детей Максимиана — умертвить. Константин казнил также жену и дочь своего предшественника — императора Диоклетиана. И это лишь немногие из жертв кровожадного императора.


Источник –  http://contemplator.dreamwidth.org/16027.html

Блаженная Ксения Петербургская. Документальный фильм.
Белый  голубь
roksolana2010


Нищие и убогие принимали ее за ангела. Для каждого она находила слова утешения, не скупилась на улыбку и добрый взгляд и люди, отверженные всеми, получали надежду. Если Ксения заходила в чей-либо дом, это считалось хорошим знаком. Матери радовались, если она поцелует ребенка. Извозчики часто просили у блаженной позволения немного подвезти ее, ведь после этого выручка была обеспечена на целый день. Торговцы на базарах старались хоть чем-нибудь угостить Ксению. И если блаженная брала что-либо из предложенного, то весь товар продавца быстро раскупался. Но самое главное, Ксения умела предсказывать людям будущее.

Документальный фильм из цикла «СВЯТЫЕ»
Название: Святые. Заступница Ксения Петербургская
Жанр: Документальный цикл
Год: 2010
Режиссер: Олег Бараев, Денис Красильников
Ведущий: Илья Михайлов-Соболевский
Эксперт: Аркадий Тарасов
В фильме использованы кадры из спектакля «Ксения. История любви» (режиссер – Валерий Фокин).

* * *
В фильме принимали участие:
Протоиерей Сергий Павлов – настоятель храма святой Ксении Петербургской (г. Кемерово). Он бывший шахтер, 15 лет спускался в забой.
Владимир Синкевич – историк.
Наталья Горбачева – историк.
Владислав Чернушенко – худ. рук. Государственной академической капеллы (г. Санкт-Петербург).
Валерий Фокин – худ. руководитель Александринского театра (г. Санкт-Петербург).
Янина Лакоба – актриса, сыгравшая роль Ксении  в спектакле.
Дмитрий Авдеев – православный психиатр.
Анатолий Каранин – археолог.
Протоиерей Геннадий Беловолов – настоятель храма св. апостола Иоанна Богослова (г. Санкт-Петербург).
Елена Жушман – экскурсовод.
Павел Николаевич Закутин – ветеран блокады Ленинграда.
Протоиерей Богдан Жук – священник храма Смоленской иконы Божией матери (г. Санкт-Петербург).
Наталья Сорокина – прихожанка прихода во имя Ксении Петербургской (г. Нюрнберг, Германия).
Протоиерей Петр Степанов – настоятель прихода во имя Ксении Петербургской (г. Нюрнберг, Германия).
Карл Кристиан Фельми – профессор теологии.
Наталья Рахманина – внучка протоиерея Евгения Рахманина.

На Афоне погиб монах из Украины.
Белый  голубь
roksolana2010
Греческие спасатели обнаружили на Святой горе Афон тело замерзшего в снегу монаха Давида.

Сообщается, что 16 января монах отправился из келии Святого Модеста в монастырь Каракал проведать знакомого. Последним известием от монаха Давида стало SMS-сообщение, что он не может добраться до обители из-за сильного снегопада. После этого связь с ним прервалась, сообщает портал «Русский Афон», передает Интерфакс.

Для поисков с материка прибыла специальная группа греческой полиции и спасателей. Тело погибшего монаха было обнаружено неподалеку от афонского монастыря Филофей. По предварительной информации, во время сильного снегопада он упал с обрыва и замерз в снегу. Расследование продолжается.

Отцу Давиду было 43 года, родом он из Львова, восемь лет был послушником в Почаевской лавре на западе Украины. Около пяти лет назад ушел на Афон, где принял постриг.


Источник – https://news.mail.ru/incident/28622427


Вот другой источник пишет, цитирую:

Украинский монах Давид из Почаева найден мертвым на Афоне у монастыря Филофей. Это произошло 28 января. Его тело найдено не доходя 300 метров до столярных мастерских.

16 января он собрался навестить одного друга в монастыре Каракал, а 28 числа найден мертвым. Отцу Давиду было 43 года.

Такое на Афоне произошло впервые. Случай невиданный. Кто что-то знает про этого монаха просим сообщить в комментариях.

Источник – http://www.isihazm.ru/?id=384&iid=2517


Упокой, Господи, душу новопреставленного раба Твоего монаха Давида, и прости ему вся согрешения вольная и невольная, и даруй ему Царствие Небесное.
Со духи праведных скончавшихся, душу раба Твоего Давида, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче.
В покоищи Твоем, Господи, идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и душу раба Твоего, яко Един еси Человеколюбец.
Слава Отцу и Сыну и Святому Духу: Ты еси Бог, сошедший во ад и узы окованных разрешивый, Сам и душу раба Твоего упокой.
И ныне и присно и во веки веков. Аминь: Едина Чистая и Непорочная Дево, Бога без семени рождшая, моли спастися душе его.
Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная.

Просьба ко всем.
Кто может, помолитесь о упокоении души новопреставленного монаха Давида.

«Когда хочется плакать, плачу». Другу, которого нет...
Белый  голубь
roksolana2010
Писатель Владимир Рафеенко о своём луганском друге Петре-и-Павле, ризеншнауцере Жане, мастере Мордехае и промысле Божьем.

Опубликовано в журнале «Фокус» №3 (511), 20 января 2017 года.
Автор – Владимир Рафеенко, писатель.

То самое место моей души, где до вой­ны уютно колосились мелодраматические иллюзии со свойственными им светлыми надеждами, сладкими аффектами и томной ностальгией, — выжжено. Никакой ностальгии больше нет. Есть жизнь и смерть, морозный ветер и сосны, облитые густым и горьким январём. Есть потерянные друзья, оставленные жёны. Родители, которые не желают меня знать. Медленно, но неостановимо забываемая малая родина. Мы, оглядываясь, видим лишь руины. Но оглянуться иногда нужно. Хотя бы для того, чтобы попытаться понять: а впереди что?

В этом тексте я хочу вспомнить о друге. Условно назову его Петром-и-Павлом, потому что вам всё равно, как его звали на самом деле, а мне отчего-то сейчас кажется, что моему другу подошло бы именно такое имя. Моему самому старому другу из тех, которых со мной нет.

Узкий сухарик луны плывёт над хутором и дорогой. Чёрный ласковый пёс дышит ветром. Кот, жёлтый, как тростниковый сахар, насторожённо смотрит в окно.



Жан.
Историю о Петре-и-Павле лучше начать с истории о Жане. Почему это именно так, я внятно объяснить, пожалуй, не смогу, но, поверьте мне, так будет лучше.

Итак, почти тридцать лет назад я был призван в Советскую армию. Осознание глубины той задницы, в которую я попал, происходило здесь каждую секунду. Приблизительно к очередному отбою казалось, что ещё глубже в неё, в эту, условно говоря, армию, проникнуть уже нельзя. Но нет. Каждый новый день разворачивал всё новые увлекательные перспективы. Волею судеб оказался я распределён в учебную часть, которая занималась воспитанием и дрессировкой собак для армейских подразделений. У спецслужб, погранцов и КГБ имелись свои кинологи. А в той школе, которая приняла в своё горячее материнское лоно меня и ещё пару сотен молодых ребят, должны были за полгода подготовить военных кинологов-минорозыскников и отправить в Афганистан. Нам сообщили, что к концу первого года службы из нас останется в живых процентов 10–15. И это есть основной стимул к надлежащему овладению специальностью.

Меня и ещё пару десятков стриженных наголо солдат привели «на выгул» к вольерам, где располагались собаки. Сержант рукой обвёл вольеры нашей роты и приказал выбирать собаку себе по вкусу. Вольеры были просторные. Собаки, истосковавшиеся по солдатскому вниманию, заливисто лаяли. Прошлый набор покинул учебку месяца полтора-два назад, а значит, собаки не имели надлежащего внимания к себе долгих шестьдесят дней. Породистые псы учебки, а там имелись представители полутора десятков пород, страстно ненавидели офицеров и очень любили солдат. Солдат любили потому, что те за ними ухаживали. А офицеров, причём начиная с младших лейтенантов, ненавидели потому, что их ненавидели солдаты.

Увидев наши нелепые лица и лысые головы, псы натурально пришли в восторг. Таких удивительных дятлов, как мы, они, видно, давно уже не наблюдали. И теперь предвкушали тесное общение с нами. Я, никогда до того не имевший дела с собаками, даже отдалённо не знакомый с кинологией, с ужасом их разглядывал, прохаживался мимо вольеров, стараясь не делать резких движений. Один из псов — мускулистый чёрный ризеншнауцер по кличке Жан — был как-то по-особому красив, мощен и лаял особенно громко. Это было натуральное чудовище, и я тихонько молился, чтобы оно досталось кому-нибудь другому.

— Что? — поинтересовался командир моего взвода. — Нравится пёс?

— Да как вам сказать, — вежливо ответил я.

Тут же, не рефлексируя ни секунды, он втолкнул меня в вольер к чудовищу, предусмотрительно закрыв за мной дверь на массивную металлическую щеколду.

— Ну так знакомьтесь ближе, — сказал сержант и засмеялся.

Он, видимо, казался себе в этот момент весьма остроумным парнем.

Когда Жан положил свои передние лапы мне на плечи, выяснилось, что он на голову выше меня и неизмеримо сильнее. В последующие месяцы стало понятно, что он к тому же и умнее. Жан — первая собака в моей жизни и единственное существо, с которым я тогда мог быть самим собой.

Дело в том, что всё происходящее со мной в армии я долго считал невозможным. Мой папа, истово верующий коммунист низшего партийного звена, в течение бесконечных лет моего поселкового бедного детства создал в голове сына, то есть в моей голове, такую картину мира, в которую не вмещались ни пьяные сержанты, ни дедовщина, ни тот бардак, из которого складывалась повседневная армейская жизнь. Цинизм, грязь, беспросветная тупость и алкоголизм командного состава поразительно контрастировали с природной чистотой и свежестью собачьего отношения к жизни. Я ощущал себя немного Алисой и одновременно в высокой степени белым безумным кроликом. Градус абсурда повседневной жизни моего подразделения был столь высок, что где-то на второй месяц обучения я вообще разу­чился удивляться.

В учебке со мной и моими коллегами-минорозыскниками произошло очень много по-настоящему волшебных, чудесных вещей. Но врезалось в память почему-то только одно. Как-то нам в течение трёх или четырёх дней каждый вечер показывали «Бесприданницу» Рязанова, причём половина картины отчего-то шла без звука. Что тут сказать. Без звука, так без звука. Музыкальные номера, правда, несколько проигрывали от чисто визуального их исполнения. Всё-таки картинка, какой бы красочной она ни была, не способна полностью передать прелесть романса. Но как бы там ни было, светлый образ Ларисы Гузеевой, уверен, не только мне существенно облегчил тягость армейского воздержания. Впрочем, может быть, кому-то из курсантов больше понравился Никита Михалков. Тут я ни за что поручиться не могу. Как ни крути, приятный мужчина.

Нам повезло. СССР вывел войска из Афганистана до окончания нами учебки. Нам сообщили, что лучшие из нас останутся служить в Московском военном округе, причём вместе с их собаками, что считалось привилегией. Возможно, нам наши командиры врали, чтобы повысить мотивацию, но, может быть, и нет. Так или иначе, но почти до самого конца я был как раз тем самым лучшим. Видно, очень хотелось остаться вместе с Жаном ещё хотя бы на полтора года.

Но как-то осенью я зачем-то ушёл в самоволку на ночь к девушке, которую звали не то Ольга, не то Ангелина, не то как-то ещё. Ранним утром, когда я, утомлённый и задумчивый, перелезал через забор части, меня на той стороне предупредительно встретил дежурный офицер и препроводил на гауптвахту. И уже через пару недель я отправился навстречу новым увлекательным воинским приключениям в Тамбов, в кадрированную дивизию, где должен был теперь исполнять обязанности кинолога. Перед отъездом мне позволили попрощаться с Жаном.

Помню, сначала я внимательно оглядел выгул, чтобы убедиться, что вокруг только псы, тополя и ветер. Затем закрыл дверь вольера, уселся на деревянный подстил возле будки моего чёрного друга, обнял его большую лохматую голову и заплакал. Жан был мне не собакой, а единственным и притом настоящим другом. Потому он понимающе поскуливал, лизал мне лицо, шею. Утешая, покусывал пальцы рук. Ветер свистел в тополях. Накрапывал дождик. Приближалась долгая осень.

Мы больше не увиделись никогда.


Пётр-и-Павел.
Тамбов омывает речка Цна. Вот практически и всё, что можно сказать о следующем периоде моей жизни, не используя обсценную лексику. Дивизия располагалась на том самом месте и, главное, в тех самых корпусах, где в своё время содержали пресловутых декабристов. Мне рассказывали эту историю в подробностях, но я этого ничего уже не помню, а вспоминать не хочется. Ну жили и жили, ну декабристы, и хрен с ними. Эка невидаль. Между прочим, если бы они в своё время не жевали сопли, может быть, не оказались в этих корпусах из красного кирпича. А нас всех минула бы чаша большевизма. Но что рассуждать сейчас-то. Бессмысленно.

Самое важное, что со мной произошло в последующие полтора года, — знакомство с Петром-и-Павлом, свинарём нашей дивизии. В его владениях находилось с десяток свиней и один громадный хряк-производитель, которого мы звали мастером Мордехаем. Это было существо необъятной величины и силы, весьма умное, сластолюбивое и хитрое. Он знал, что нужен нам, но в равной степени понимал, что и мы нужны ему. Потому выстроил с нами очень чёткую систему отношений, в которой всё основывалось на взаимных противовесах и уступках.

Ферма нашей воинской части только отчасти была занята поголовьем армейских суровых свиней и представляла собой самый настоящий лабиринт комнат. В них можно было спрятать что угодно, начиная с ящиков водки и заканчивая молодыми и искренними представительницами женской части населения Тамбова. Думается, ночевали там исключительно прапраправнучки тех самых декабристов. Вечно холодная строительная будка, где топили печку-буржуйку я и мой коллега-кинолог, пытаясь не подохнуть от холода, находилась невдалеке.

Пётр-и-Павел, в отличие от меня, был практичен, хитёр, умён и не имел ни малейших сомнений в убожестве советского строя. Потому и столкновение с армейской правдой жизни его нисколько не смутило. Только сделало сильнее. Уж таковыми были его воспитание, стиль мышления и, как теперь принято говорить, психотип. Видно, его отец не был парторгом в одном из производственных подразделений военного завода, а потому не верил в силу и, главное, ум рабочего класса. Не собирался ставить свою жизнь на победу коммунизма в отдельно взятой семье.

Пётр ездил на телеге, запряжённой рыжей подслеповатой кобылой, в столовую за помоями. У него были свои дела с чеченцами, которые занимали ключевые в дивизии посты — хлебореза и повара. А потому он всегда был и с маслом, и с хлебом и подкармливал нас, забытых Богом кинологов.

Паша был моим земляком. От его Луганска до моего Донецка 164,5 км. В Тамбове разница между ними, как культурная, так и географическая, соответственно, сводилась к нулю. Что ни говори, но поезд движется относительно леса, а относительно звёзд стоит.

Самогон и кое-какую еду мы зарабатывали тем, что отдавали в почасовый наём нашего неутомимого и расчётливого Мордехая в соседнюю с дивизией деревню. Он делал своё дело в приватных хозяйствах местного населения, мы за его работу получали плату, выражавшуюся чаще всего в продуктах питания, и в предзакатных сумерках довольные шли в расположение части.

Родители Петра-и-Павла, в отличие от моих, были украинцами и дома говорили по-украински. А кроме того, Паша имел настоящий оперный голос. Выпив тамбовского мутного первака, мы втроём с Петром-и-Павлом, стоя на заброшенном дебаркадере, глядя на величественную и туманную Цну, пели «Стоїть гора високая…», «Їхав козак за Дунай», «Рідна мати моя…» и, конечно, «А Бог Адама створив рукама». Последнюю Паша пел сам — и это было нечто.

Вы знаете, становясь старше, утрачиваешь дар безусловной веры человеку, необходимость, нужду в ком-то близком по духу. Во всяком случае так случилось со мной. Очерствелое испуганное сердце приуготовляется к смерти, бьётся жалко, редко трепещет в груди. Сейчас я мало умею дружить. Почти неспособен к любви. Старость, что ли. А может, и Лариса Гузеева с Никитой Михалковым тут подгадили, кто знает. Но как бы то ни было, двадцать девять лет назад мы с Петром-и-Павлом стали друзьями.

Постепенно Пётр-и-Павел поняли, что я, несмотря на коммунистическую имперскую придурь в голове, в сущности неплохой парень. Я же, в свою очередь, чем дальше, тем отчётливее уяснял, что мой хитрый, смешливый, расчётливый, в основном русскоязычный Пётр на самом деле не кто иной, как трогательный и искренний украинский земляк Павел. Умный, добрый, очень сентиментальный и чистый человек. Практически девственный в каких-то вещах. И я не могу сказать, что кто-то из них двоих нравился мне больше.

Этот громадный человек (а он раза в три шире меня и на две с половиной головы выше) с его хитрыми светлыми глазками, необыкновенной доброты улыбкой, искренним заразительным смехом и абсолютной доверчивостью к книжному слову стал мне братом. Паша стал мне по-настоящему необходимым, важным, дорогим. Мы пели, пили, говорили часами. Вместе читали книги и обсуждали их. Мы, в сущности, были детьми. Последними детьми советской эпохи. И болели всеми свойственными эпохе болезнями, которые порой оборачивались своими сильными сторонами.

В свой срок мы демобилизовались. Но, в отличие от многих подобных «армейских дружб», наша никуда не делась, когда мы оказались на гражданке. Пётр-и-Павел приезжал ко мне в Донецк, гостил по несколько дней. Мы гуляли, пили, больше, чем раньше, пели и говорили. Его очень любила моя мама. Говорила, что он положительный, что серьёзный и улыбчивый. Ей нравилось, что он с ней охотно обсуждает свою жизнь и планы на будущее и охотно поглощает её стряпню.

Советский Союз распадался на глазах. Мы спорили о том, хорошо ли это. Я вслед за словами моего замечательного отца говорил, что это плохо и что мы ещё увидим, как сюда (в Украину) войдут войска НАТО. Пётр-и-Павел, повторяя то, что слышал в своей семье, горячо отстаивал украинскую независимость. Он, кстати, к тому времени уже устроился работать в один из райотделов луганской милиции. Стал милиционером. Когда я узнал об этом, испытал шок. Ну не мог мой Паша быть милиционером, не мог. Но стал. Видно, решение в данном случае принимал Пётр. А там Бог его знает…


Война.
В общем, что сказать, к четырнадцатому году мы с Петром-и-Павлом подошли не мальчиками, но несколько подуставшими от жизни сорокапятилетними украинерами. Пётр в своём родном Луганске сделал карьеру милиционера. Впрочем, карьерой это назвать можно только в насмешку. К началу войны он мечтал только об одном — о пенсии. А также о том, чтобы на эту пенсию ему «накинули» майора.

Дальнейшую свою жизнь он представлял в качестве охранника в каком-нибудь офисе. Унылая, конечно, но, вообще-то, сытая перспектива.

Последние лет пятнадцать он служил в райотделе. Участковым в своём посёлке. Жил бедно. Никогда не имел не то что машины, но даже мотоцикла. Пешком ежедневно обходил десятки километров, устраивая жизнь своих земляков в соответствии с украинской законностью. Мама его умерла рано, а отец крепился до прошлого года. Павел женился. У него родился сын. Такой же высокий, добрый, улыбчивый, как и его отец.

Когда Пётр-и-Павел приезжали ко мне, казалось, что время для них остановилось. Они были всё такие же балагуры, выпивохи, самодельные философы и хитрецы. Единственное, что изменилось в моём друге, — он стал большим, безразмерным и теперь в дверь входил едва ли не боком. Очень походил бы на мастера Мордехая, если бы не грусть в глазах, которую было не вытравить ничем. Она не исчезала даже во время застолья.

Паша появлялся в моём доме нечасто. Хорошо, если раз в два года. Зато если приезжал, то сразу на несколько суток. Когда Пётр-и-Павел входили в мой дом, мы с ними переходили в особый режим существования. Я переставал замечать свою семью. Откладывал в сторонку всяческие работы и рукописи. Выключал телефон.

Начинали мы скромно, с виски или водки, с горячего мяса, с тихих бесед о делах насущных. Затем наступал черёд коньяка. Тут мы вступали в зону воспоминаний и предположений, сомнительных историй и откровенного вранья. А уж потом приходил черёд пива и рыбки, прогулок на природе, разговоров о серьёзной литературе, а иногда даже кинопросмотров артхауса и горячих обсуждений увиденного.

Понимаете, мне было всё равно, о чём говорить с этим человеком. Все эти ким-ки-дуки — это всё было совершенно неважно. Довольно было и того, что он есть здесь и сейчас. Вот такой громадный, нелепый, громогласный, улыбчивый, простоватый, но хитрый, склонный к преувеличениям и небылицам. Это молодость моя ходила по комнатам моей квартиры и рассуждала о романе Мигеля Отера Сильвы «Когда хочется плакать, не плачу». Это мои лучшие годы пели «Солнце низенько…», хохотали и плакали над ранними новеллами Фолкнера. И, конечно, нас было намного больше, чем двое, когда мы были вдвоём.


* * *
Ему я позвонил первому, когда в городе только начались пророссийские митинги.

— Петя, — сказал я ему, — вот у нас под облисполкомом нарисовались какие-то люди, которых я в глаза никогда не видел. У них в руках российские флаги, на губах речёвки, музыка какая-то в колонках. Заводилы имеются вполне конкретные. Охраняют их профессионально. Ничего не понимаю, что происходит. А главное, почему их не пакуют СБУ и милиция?

— Те же самые проблемы, Володя, и у нас, — сказал Пётр и нервно засмеялся.

Выяснилось, что 5 апреля пророссийские заварушки состоялись в Луганске и Донецке в один и тот же час, под одними и теми же лозунгами. И поведение правоохранительных органов было типичным.

В дальнейшем мы созванивались каждый раз, когда замечали перемену ситуации. Живо обсуждали её, пытаясь понять, куда всё катится. Эти вопросы мы как-то никогда ранее не обсуждали, и меня, признаться, очень радовало, что мой Пётр был настроен категорически за Украину и её единство.

Потом настало время, когда в Донецк вошли боевики в количестве трёх с лишним тысяч голов, и я выехал из города. В Луганске дело шло к тому же. Пётр-и-Павел рассказывал мне о каком-то местном милицейском генерале, который фактически сделал всё, чтобы Луганск не был украинским. Мы с Пашей были уверены, что всё это ненадолго, что Донецк, как и Луганск, не отдадут каким-то бандитам, взявшимся ниоткуда.

Пётр-и-Павел всегда был хитрец, потому и придумал план — уйти в отпуск на пару месяцев, пока что-нибудь «не разрулится само». В отпуске он не был лет десять, потому два или три месяца выбить ему удалось. Он уехал с семьёй на Азовское море.

Я в это время уже вовсю познавал радости жизни переселенца, когда имел деньги на телефонном счету, названивал другу. Мы надеялись, что Луганск к октябрю освободят. И Пётр с Павлом вернутся в свой город, знакомый до слёз. Я вернусь в свой. И всё будет хорошо. А на новый 2015 год он выберется ко мне на пару дней.

К концу октября ничего «не разрулилось». Между тем отпуск у Петра-и-Павла закончился. А осенние холода, кстати, уже начались. По распоряжению начальства он явился в какой-то городишко под захваченным Луганском. Он звонил мне и говорил, что не имеет ни денег, ни одежды (вьетнамки на босу ногу и ветровка с чужого плеча), ни крыши над головой. Они с семьёй вынуждены ютиться в каком-то сарае без отопления. Кроме того, его остававшийся в Луганске старик-отец заболел.


В сущности, что у Петра, что у Павла на двоих было целых три варианта. Первый — любой ценой остаться в Украине. Второй — уехать в Россию, в Сибирь к старинным друзьям Петра, которые обещали обеспечить его работой и жильём. Они выбрали третий.

После месяца или полутора молчания Пётр позвонил мне и сообщил, что снова перебрался с семьёй в Луганск. Не дожидаясь моих вопросов (или обвинений, не знаю, чего он ждал), Пётр принялся живописать лишения, которые им довелось испытать. Холод, голод, командировки на обстреливаемые боевиками блокпосты. Одиночество и болезнь отца, покинутого всеми в Луганске. В общем и целом это был рассказ о непреодолимых обстоятельствах, которые вынудили Петра-и-Павла оставить Украину и вернуться в оккупированный Луганск.

— Да я, собственно, в свой райотдел и вернулся, — говорил он несколько виновато. — Да я-то, собственно, ту же самую работу и выполняю. Кто её тут за меня делать станет?!

Я ругал его как мог, как получалось. Вновь и вновь высказывал свою точку зрения, в том числе о роли России в происходящем. Он со мной не спорил. К тому времени Пётр насмотрелся на кадровых российских спецов да на новые виды вооружения, которые загоняли под Луганск исключительно в целях апробации. То есть россияне использовали Украину как полигон. Братья, млять, по разуму.

Но я как-то долго не мог в это всё поверить. Понимаете? В войну, в оккупацию. В смерть старой жизни. В невозможность увидеть родителей и поговорить с ними, рассказать им, объяснить, почему уехал так быстро и так безвозвратно. Стать на колени, взять маму за руку, поцеловать эту руку, прижаться к ней щекой.

Я всё никак не мог поверить в то, что мой друг меня покинул. Пётр-и-Павел покинули меня, а я всё в это никак не мог поверить. Это состояние длилось несколько месяцев, с полгода, с год, не знаю. Он звонил, шутил, что-то спрашивал, что-то рассказывал. Например, о том, что сын его, такой же большой мальчик, как и папа, ходит постоянно голодный, а еды взять негде. А он студент и теряет сознание. Но шли недели, Пётр-и-Павел стали больше молчать.

А потом умер их отец. Ради которого вроде как заваривалось возвращение в Луганск. А затем общение наше стало ещё более редким. Пётр теперь звонил мне в скайп исключительно в стадии глубочайшего алкогольного опьянения.

— Ты ж пойми, — говорил он мне и стучал себя в грудь, — я ж военных преступлений не совершаю!

Да у меня вообще в голове не могло уместиться, что мой Павел способен убить человека. Но чем пьянее становился Пётр, тем скорее наступало моё отрезвление. Каждый свой звонок он сопровождал обвинениями Украины и наших солдат в зверствах, в убийствах, в геноциде и так далее. Я поначалу страшно спорил, кричал на него до пены на губах, доходил до жутких оскорблений. А затем вдруг стих, понял, что это всё бессмысленно.

У Петра-и-Павла раздвоение, понял я. При этом совесть болит одна на двоих. Им же нужно себя оправдать. Им плохо очень. И я здесь ничем не смогу помочь. Ни Петру, ни Павлу. Ни мастеру Мордехаю, который, судя по всему, и получил года полтора назад звание подполковника в луганской милиции.


* * *
Живу я далеко от города. В домике с чёрной собакой и жёлтым котом. Собака такая же умная и ласковая, как Жан. А кот просто жёлтый. Он не похож ни на кого из моих знакомых. Когда мне плохо, я никого не виню. Просто плачу. А моя кото-собака утешает меня изо всех своих тёплых сил.

Рассматривая спелую сочную киевскую луну, похожую на узбекскую дыню, мы втроём перед сном раздумываем над тем, что Савл был гонителем христиан и по пути в Дамаск стал Павлом. А Пётр три раза отрёкся, но стал краеугольным камнем. Я начинаю проваливаться в сон. «А ты не горюй, — говорит кот и начинает лизать сладкую дыню луны. – Воля Господа по нашему поводу проявляется прежде всего в обстоятельствах нашей жизни». «Святые слова, между прочим», — зевает собака, — святые слова».


Опубликовано в журнале «Фокус» №3 (511), 20 января 2017 года. 

Источник – https://focus.ua/long/365211

?

Log in