Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Белый  голубь

«Это моя вторая семья»: кем стали дети, пережившие захват школы в Беслане.

«Это моя вторая семья»: кем стали дети, пережившие захват школы в Беслане.
Опубликовано в сети – 3 сентября 2021 года.
Автор – Анна Семёнова.
Источник – https://russian.rt.com/russia/article/902618-beslan-deti-zalozhniki
17 лет назад, 3 сентября 2004 года, в ходе штурма были освобождены заложники, которых террористы удерживали в школе №1 в Беслане. Три дня взрослые и дети провели без еды и воды, в чудовищной жаре и тесноте. В результате трагедии 333 человека, в том числе 186 детей, погибли. RT поговорил с выжившими учениками и узнал, как события в Беслане повлияли на их жизнь.

«Увидел в груди дыру».
Молодому врачу Зауру Козыреву сейчас 27 лет. 1 сентября 2004 года десятилетний мальчик готовился пойти в четвёртый класс. «Это было обычное утро, я, как всегда, не хотел рано вставать, — вспоминает он. — Я решил зайти в кабинет к своей учительнице — меня насторожило, что дверь была заперта, как и соседние. Класс начал собираться на линейку, и тут началась стрельба. Со школьного двора два выхода, террористы зашли с первого, где стояли дети помладше. Я хотел убежать во вторые ворота, через которые удалось спастись старшеклассникам, но в нескольких метрах от меня появился террорист и начал стрелять в воздух. Вместе с остальными младшеклассниками нас загнали в школу».
Заур рассказывает, что мог погибнуть в первый же день захвата: «В спортзале была суматоха, очень много людей, и на меня нечаянно села какая-то тучная женщина. Я пытался её оттолкнуть, закричать, но воздуха не хватало. В последний момент дотянулся до девочки, которая была рядом, та дёрнула женщину, чтобы та с меня слезла».
«В спортзале двух человек убили на моих глазах, потом мужчину на колени поставили и убили, когда нас водили в туалет, шахидку от взрыва забросило к нам в зал. В первый же день террористы приказали мужчинам забаррикадировать двери и окна, а когда они закончили, их расстреляли и сбросили со второго этажа».
Один случай особенно запомнился Зауру: «Чей-то папа зашёл с перевязанным опухшим глазом, по лицу текла кровь. Его тоже пытались расстрелять, но пуля срикошетила, осталась в глазу, и террористы решили, что раз Аллах дарует жизнь этому мужчине, то убивать его они не будут».
Воды давали по паре капель и только в первый день, как и доступ к ведру-туалету. Немного поспать Зауру удалось только на третий день захвата. Проснулся он от первого взрыва. «Всё в осколках, дети обожжённые, руки оторванные валяются, кто-то уже умер. Потом оказалось, что только из моего класса семь человек погибли. Сам я не видел и не понял, что задет. Секунд через 20 я упал в обморок и очнулся уже в больнице. Не знаю, кто меня спас, но хочу сказать спасибо этому человеку», — говорит он.
Как выяснилось позже, школьнику в сердце попал осколок бомбы. С ним мальчик проходил неделю. «Боли не было, крови под марлей на груди — тоже. Но стоило пройти 20 метров, как я покрывался холодным потом, кружилась голова и я падал в обморок. А когда сняли марлю, то увидел в своей груди дыру — туда, наверное, легко можно было засунуть палец и достать до сердца», — вспоминает Заур Козырев. Осетинские врачи затруднялись с диагнозом, поэтому мальчика отправили в Москву.
«Едем уже в скорой после самолёта, а я в столице ни разу не был и спрашиваю, можно я встану и посмотрю, как Москва выглядит? Не разрешили, конечно», — смеётся он.
Мальчика шесть с половиной часов оперировали в Центре сердечно-сосудистой хирургии им. Бакулева. «После операции я неделю учился ходить. Очень тяжёлые были перевязки, меня держали трое-четверо врачей. Сильно поддерживали близкие, врачи, другие пациенты, которые заходили ко мне в палату. А однажды пришёл Лео Бокерия. Я не знал, кто это, спросил: «Вы Бакулев?». Мне казалось логичным, раз центр назван в честь какого-то Бакулева, — улыбается молодой человек. — Лео Антонович протянул мне осколок, который, оказывается, был у меня внутри. Я хотел его на память забрать, но Бокерия не согласился, сказал, что поместит его в музее при центре. Спустя 12 лет я увидел этот осколок снова — когда уже был ординатором».
Заур вернулся в Осетию, окончил школу и медицинскую академию. До теракта он хотел стать полицейским, как отец, или военным лётчиком, но ранения и ожоги сделали такую карьеру невозможной.
«Когда мои однокурсники ещё только определялись со специализацией, я точно знал, что хочу идти только в сердечно-сосудистую хирургию — и только в центре Бакулева. Туда я поступил в ординатуру. Всё это время мы не теряли связь с Лео Антоновичем: он поддерживал меня во всём, но предупреждал, что я выбрал тяжёлый путь», — делится Козырев.
Ординатуру Заур окончил в прошлом году, а сейчас молодой врач работает в больнице Брянской области. «Я получил специальность сосудистого хирурга и рентген-эндоваскулярного хирурга. Это очень перспективное направление, которое бурно развивается. Я благодарен людям, которые меня учили и учат. Пока мне надо набираться опыта, а что будет дальше — будет видно», — заключает он.

«Сестра была мне опорой».
Сейчас Анастасии Туаевой 28 лет. На момент теракта ей было 11, она переходила в шестой класс, а её сестра Кристина — в восьмой. «Мы сначала не поняли, что началась стрельба, подумали, праздничный салют, ещё и шары воздушные полетели. И только потом увидели людей в масках и военной форме, которые очень быстро начали загонять нас в здание школы», — вспоминает она. Первый час у всех была жуткая растерянность — и у взрослых, и тем более у детей, вспоминает девушка: «Когда нас, около 1,3 тыс. человек, усадили в спортзале, то террористы объявили, чтобы о еде и воде мы и не думали, потому что никто ничего не получит».
Первый день Анастасия и Кристина провели порознь: младшая сестра даже не могла разглядеть в зале старшую. «Ночью она меня нашла и попросила террористов, чтобы они позволили мне пересесть к ней. Кристина была мне настоящей опорой, я думаю, что без неё я бы не справилась», — делится девушка.
Второй день был невозможно долгим, продолжает Анастасия: «Стояла невыносимая жара, духота, мы сидели, прижавшись друг к другу в тесноте, периодически террористы начинали стрелять и заставляли нас поднимать руки за голову. Казалось бы, что такого — просто поднять руки, но в тех условиях, когда ты не пил воды сутки, это было очень тяжело. Тогда же я помню первые смерти: у мальчика-первоклассника остановилось сердце, девочка из параллельного класса умерла у мамы на руках, у неё был сахарный диабет, наступила кома. Некоторые дети были в таком состоянии, что им приходилось пить свою мочу».
Вечер второго сентября Анастасия Туаева вспоминает как самый страшный и сложный в её жизни. От обезвоживания девочка не могла ни плакать, ни говорить, ни спать, просто потеряла сознание на несколько часов: «Наверное, это была защитная реакция организма».
Третий день захвата школы тоже показался школьнице бесконечным. В 13:05 произошёл первый взрыв. «Открыла глаза — всё белое, ничего не видно, не слышно криков, только свой искажённый голос вдалеке. Когда пыль чуть рассеялась, то я увидела, что люди стали вылезать в выбитое окно. Я попыталась пробраться туда же, но прогремел второй взрыв, и меня волной откинуло обратно на пол», — рассказывает она.
Когда Анастасия пришла в себя, то встала, вылезла в окно и двинулась в сторону спецназа: «Помню, как военные махали руками и показывали: беги. Но я была контужена, обессилена, не ориентировалась и просто шагала». В тот момент, рассказывает Туаева, она поняла, что значит выражение «пули свистят над головой».
Кристина после взрыва выбежала в другую сторону и нашла младшую сестру уже в лагере, который разбили рядом со школой. Как и у Анастасии, у школьницы были мелкие ожоги и лёгкие осколочные ранения. В больнице девочек увидела соседка и привезла домой, им удалось связаться с родителями и сказать, что они живы.
«Через месяц я пришла в старую школу. Там ещё оставались брошенные вещи, я нашла свою кофту», — вспоминает Анастасия.
В теракте погибли 28 школьников из её параллели. «Одно из самых страшных воспоминаний — когда спустя какое-то время встречаешь родителей своих погибших одноклассников. Конечно, они тебя ни в чём не винят, но ты всё равно чувствуешь какую-то ответственность, — говорит Туаева. — Я до сих пор в близких отношениях с их мамами. Это потрясающие люди, которые нашли в себе силы не просто жить дальше, но и с невероятной теплотой относиться к нам, хотя я понимаю, насколько им, наверное, больно. Я им благодарна, очень их люблю и надеюсь, что если когда-нибудь смогу быть для них опорой, то буду в силах быть рядом».
К учёбе Анастасия вернулась в ноябре. Занятия шли в школе №6 в третью смену — не хватало учителей — и были, скорее, не уроками как таковыми, а своего рода реабилитацией, чтобы у детей появилась некая рутина, чтобы они могли преодолеть психологический барьер. Через семь месяцев в Беслане построили две новые школы, и учеников распределили по ним. Туаева окончила школу на ул. Коминтерна — между собой дети называют её «первая». После выпуска девушка поступила в Государственный университет управления в Москве, получила специальность менеджера в индустрии туризма, но потом вернулась домой.
«Вся моя жизнь была связана с музыкой, я занималась с четырёх лет, окончила музыкальную школу, а параллельно со старшими классами училась в колледже искусств на факультете эстрадно-джазового фортепиано. Поэтому, когда я переехала в Беслан, мне предложили выйти работать преподавателем фортепиано в детской музыкальной школе. Я всегда любила работать с детьми, так что эта должность была по мне», — говорит она.
Впрочем, через три года Анастасия захотела сменить род деятельности и ненадолго вернулась в Москву, где проработала в сфере организации мероприятий. Два года назад она вернулась в Осетию на должность арт-директора большой сети отелей и ресторанов, а сейчас перешла на позицию пиар-менеджера в мебельном производстве. «Все мои работы были очень интересные, с отличными коллективами, и отношения со всеми работодателями до сих пор прекрасные. Мне в этом плане по жизни везёт», — улыбается она.
Музыка до сих пор присутствует в жизни Анастасии Туаевой, но уже не профессионально: «Ещё в школе я написала песню про теракт, есть песня про спецназ, есть «Моя Осетия», она довольно популярна в республике, меня иногда даже на улицах узнают. На написание стихов и музыки меня вдохновляют большие потрясения, поэтому песен не очень много и все они грустные. Но что поделать, это моя жизнь, и я о ней пою».

«Чувствовал себя героем кино».
«Больше всего я боюсь забыть эти события. С годами кажется, будто всё произошло не с тобой, будто ты увидел это в фильме. Поэтому так важны любые мелочи и так ценны воспоминания, которыми ты делишься с младшими братьями и сёстрами погибших, с их родителями, как бы это ни было тяжело», — говорит 33-летний Заур Абоев.
1 сентября 2004 года Заур перешёл в выпускной класс. На площадке перед школой парень появился одним из первых: надо было настроить музыкальное оборудование. «Захват начался под песню Юрия Шатунова «Детство»: я её включил, и меня утащили фотографироваться с первоклассницей на плече для газеты, напротив входа в школу. Остальные мои сверстники стояли у дальнего выхода со двора, поэтому многие смогли убежать», — вспоминает он.
Когда прозвучали выстрелы, девочка, сидевшая на плече у Заура, начала плакать: «Я передал её отцу, а сам зашёл в школу. Мы с ребятами попали в единственный открытый класс с зарешеченными окнами, откуда невозможно было выбраться. Через 20 минут зашёл боевик, поблагодарил нас за то, что «всё прошло хорошо», — я подумал, что это какие-то учения. Но когда нас завели в зал, то стало ясно: происходит что-то страшное».
Заура и других старшеклассников террористы заставили баррикадировать окна, водить детей пить воду и в туалет. «На второй день нас выпустили в один кабинет, мы нарвали там листьев от цветов и спрятали в карман, — делится Абоев. — Я себя чувствовал как герой фильма о контрабандистах. Мне казалось, нас за эти листья расстреляют. В итоге пронесли их, раздали в зале ребятам, чтобы они хоть что-то пожевали».
На фоне происходящего у подростка обострилась аллергия, которая в том числе проявилась на руках. «Если тебе становится плохо, то надо было терпеть молча, — комментирует он. — Врачей бы к нам уж точно никто не пустил, единственное, что могли сделать, — избавить тебя от страданий». В первый день Зауру удалось дорваться до крана с водой. Он выпил столько, сколько мог, но из-за этого на следующий день у него сильно заболел живот. Вместе с другими старшеклассниками Заура подозвал один из главных боевиков, которого все называли «полковником».
«Он сам говорил, что убьёт любого, кто посмотрит ему в глаза, — вспоминает Заур. — «Полковник» увидел мои руки и спрашивает, имея их в виду, что со мной. А я не видел, куда он смотрит, подумал, что нужно опять что-то баррикадировать, а вопрос — про то, как меня крутит от боли, ну и ответил: «Наверное, аппендицит. А что, нужно что-то?». На это «полковник» ответил: «Ничего не нужно. Я просто хочу тебя убить». Естественно, в такой момент не смотреть ему в глаза я уже не мог. Вокруг женщины плачут, он на меня автомат направил, а у меня такое чувство обиды появилось, и в голове только одна мысль: да кто ты такой, чтобы лишать меня жизни?! Секунд 20, наверное, мы друг на друга смотрели, и в итоге он сказал, что не будет меня убивать и чтобы я шёл обратно. Я развернулся, зажмурился — думал, он мне в спину выстрелит. Так и дошёл до своего места».
Это не единственный случай за эти три дня, когда жизнь Заура висела на волоске. «Я готовился выйти из зала, но меня буквально на пару слов задержала учительница истории. В это время в коридоре произошёл взрыв, меня отбросило обратно в зал. В третий день я разговорился с женщиной, моей двоюродной тётей, — мы от стресса друг друга не узнали сначала, она всё меня просила посидеть с ней ещё чуть-чуть, а я всё порывался уйти. В итоге террористы приказали старшеклассникам снимать детей с окон, а когда мы закончили, то меня позвала к себе Инна Туаева, сестра моего друга. Мы сидели с ней спина к спине, потому что не было места. Инна, к сожалению погибла. Там, где сидела моя тётя, при взрыве тоже погибло много людей», — рассказывает он.
Абоев вспоминает, что второй день, особенно вечер 2 сентября, был самым сложным: «Обстановка была накалённая, у людей начались галлюцинации — ты видел одного человека слева и справа от себя. Третий день был тоже тяжёлым физически, но уже пришло полное безразличие. Тебе просто хочется увидеть свою семью, обнять их и сказать, как сильно их любишь».
Общительный и активный старшеклассник старался как мог подбодрить и утешить других заложников. «В какой-то момент пошёл слух, что выпустят только тех, кто с родными пришёл. Я был один, познакомился с нашей новой учительницей географии, она тоже одна была. И мы два часа с ней продумывали легенду, будто мы брат и сестра, всю «родословную» заучили. Конечно, этот слух не подтвердился», — вздыхает Заур. Когда дочь друга семьи начала задыхаться, он носил её на руках и держал у оконной щели, откуда шёл хоть какой-то свежий воздух.
«Вообще 15 лет — сложный возраст, — продолжает он. — Ты вроде по-детски боишься, но в то же время хочешь вести себя по-взрослому, проявлять героизм. Мы с ребятами разрабатывали целые стратегии, как мы заберём оружие, как будем убегать, как выводить детей. Потом эти планы рушились, и мы начинали заново. Иногда думаю: откуда в тебе, 15-летнем пацане, было столько храбрости (или наглости), где ты набирался мужества, чтобы перечить боевику?»
После первого взрыва Зауру показалось, что он оглох: «Я почувствовал сильнейший жар, а на спину начало что-то сыпаться. Сначала подумал, что все погибли, потому что люди лежали или сидели. Увидел выбитое окно, но как из него выбрался — не помню. Во дворе никого, тишина полнейшая, и только дикое ощущение свободы. Оглянулся, увидел вылезающих из окна людей и медленно пошёл по двору».
Мама старшеклассника работала недалеко от школы в банке, и мальчик решил пойти к ней. «Три дня террористы нас морально уничтожали, повторяли, что мы никому не нужны, всем на нас плевать. Представляете, насколько мы были эмоционально забиты, что я решил, будто моя мама в это время спокойно сидит на работе? Но тут я увидел, насколько я грязный, подумал: я не могу зайти в банк, там же клиенты, и решил сначала привести себя в порядок», — говорит Абоев.
Спасшиеся школьники забежали к жившей рядом бабушке. «Начали пить воду из тазиков, из ковшей, я начал умывать мальчика, у которого шла из головы кровь, — вспоминает Заур. — Там же оказалась девочка — не знаю, кто она, но очень хотел бы её увидеть. В зале она постоянно плакала, и часа за два до взрыва, о котором я, разумеется, не знал, я ей начал говорить, чтобы она успокоилась, нас сейчас выпустят, всё закончится. В общем, те слова, которые говорят испуганному ребёнку. Она увидела меня у той бабули, вцепилась, начала обнимать, целовать руки и говорить: «Дядя, спасибо, ты нас не обманул». Меня никто так искренне не благодарил, как она, и такого чувства я никогда больше не испытывал».
Заур вышел из школы №1 без единой царапины. «От телесных травм Господь уберёг, но душевные и эмоциональные раны не затянутся», — замечает он. Когда подросток выходил из лагеря, перед ним затормозила машина. За рулём был отец Заура, который вёз детей в больницу: «Я стою перед капотом, смотрю на отца, а он — на меня, но не видит. Подошёл, открыл дверь, говорю: «Папа, это я». Он просто в шоке. Схватил меня и закинул в машину, хотя там уже почти не было места. Когда приехали домой, выходит бабушка в слезах: «А я им говорила, что с тобой ничего не случится!». А мама приехала уже вечером, ей с родственниками из-за режима повышенной опасности пришлось долго прятаться в подвале многоквартирного дома».
По словам Абоева, дни после теракта были не менее страшными: «Я не мог оставаться в стороне. Ходил на похороны, был с близкими, родственниками».
Когда детей распределяли по другим учебным заведениям города, Заур пришёл к родителям и заявил, что уезжает в Санкт-Петербург — оканчивать 11-й класс и поступать в вуз. Уже на второй день после прилёта он сидел за партой в Северной столице. Жил в аспирантском общежитии, потом поступил в Государственный инженерно-экономический университет на юриста, как и ещё девять одноклассников из Беслана.
«Я очень быстро адаптировался, мне не хотелось думать о произошедшем. С профессорско-преподавательским составом сложились совершенно фантастические отношения. Я вообще творческий человек: и инструментами разными владею, и танцевал много лет, и старостой группы был, и в профкоме, и капитаном команды КВН, и в концертах участвовал, и последующие потоки выпускников из Беслана мы опекали, — перечисляет Абоев. — На третьем курсе устроился на работу помощником юриста в консалтинговой компании, параллельно преподавал хореографию у младшей группы, был ведущим на осетинских вечеринках, спикером на форумах. И в то же время мне очень нравилось несколько часов сидеть на какой-нибудь остановке на Невском и просто наблюдать за людьми».
Всё время учёбы в Петербурге Заур посмеивался над сверстниками, которые говорили, что хотят вернуться в Осетию: «Я просто не понимал, как можно уехать из такого прекрасного города? А на последнем курсе меня как переклинило. Я сдал госэкзамены, защитил диплом и купил билет домой — даже не дождался выпускного».
В Осетии он сначала пять лет проработал финансистом одного из фондов, дошёл до руководящих должностей, потом стал предпринимателем в сфере торговли и развлекательных услуг. Через пару лет уехал по программе для детей Беслана в США. После возвращения домой пошёл в органы власти, став в итоге замглавы администрации Правобережного района родного города. Сейчас он — коммерческий директор одного из крупнейших предприятий — производителей пива и безалкогольной продукции на юге России.
«Я работаю во Владикавказе, но живу в Беслане, — говорит он. — А как иначе? Это моя вторая семья. Люди могут прожить всю жизнь под одной крышей и не достичь той связи, которую мы обрели за три дня».

Опубликовано в сети – 3 сентября 2021 года.
Автор – Анна Семёнова.
Источник – https://russian.rt.com/russia/article/902618-beslan-deti-zalozhniki
Белый  голубь

Рождение детей в блокадном Ленинграде. Концерт «Победа. Одна на всех». – Интер – 2020 год.



Рождение детей в блокадном Ленинграде. Концерт «Победа. Одна на всех». – Интер – 2020 год.
Рождение детей в блокадном Ленинграде. За годы блокады в Ленинграде появилось на свет 95 тысяч малышей.
Источник – https://www.youtube.com/watch?v=xB-FnpRX5UI
В блокадном Ленинграде среди голода, холода и смерти продолжали рождаться дети. Работало 6 роддомов. Женщины не сразу понимали, что беременны. Поначалу многим казалось, что они пухнут с голоду. Число преждевременных родов выросло  вдвое, а материнская смертность увеличилась в три раза по сравнению с довоенным временем. Медики боролись за спасение каждой жизни. Врачи и медсестры в перерывах между родами и операциями снимали белые халаты и кололи дрова, носили воду, топили печи. Во время бомбёжек истощённые от голода акушерки переносили новорождённых в подвальные этажи. В ночь с 23 на 24 мая 1942 года одна из медсестёр Педиатрического института вынесла в бомбоубежище 28 младенцев. В 1943 году в здание роддома на Фурштатской попала фугасная бомба. Взрывом были разрушены две палаты и операционная. Роддом восстановили в рабочем порядке, не закрываясь на ремонт. За годы блокады в Ленинграде появилось на свет 95 тысяч малышей. В роддоме на Фурштатской в Санкт-Петербурге до сих пор стоит двухсотлетнее зеркало. Каждый день перед операцией врачи на удачу трут его раму. Тогда при бомбёжке это зеркало чудом уцелело. Оно так и стояло в коридоре роддома и в нём через пролом в крыше отражалось синее небо…
Звучит песня «Оркестр». Исполняет группа «Братья Карамазовы».
Источник – https://www.youtube.com/watch?v=xB-FnpRX5UI

Вот ещё информация.
Блокада в цифрах. Страшная статистика из осажденного Ленинграда –
https://spb.aif.ru/society/people/blokada_v_cifrah_strashnaya_statistika_iz_osazhdennogo_leningrada
10 фактов о блокаде Ленинграда. Блокада длилась 872 дня.
Читать здесь – https://spb.aif.ru/leningrad/1089961
Белый  голубь

Правда о «Зимней Вишне». Полная реконструкция по материалам уголовного дела.



Почему сгорели 37 детей и 23 взрослых в торговом центре «Зимняя Вишня». Полная реконструкция по материалам уголовного дела.
Правда о «Зимней Вишне». Полная реконструкция по материалам уголовного дела.
Привет, это Baza! Мы выпускаем пока наш самый масштабный проект – фильм о расследовании пожара в «Зимней вишне». Трагедия в Кемерове стоит на втором месте в общероссийской статистике по числу детских жертв. На первом месте – Беслан.
Два года назад в центре города загорелся главный в городе торговый центр «Зимняя вишня». Любимое место развлечения тысяч жителей за считанные минуты превратилось в ловушку, из которой не выбрались 60 человек, 37 из которых дети. В 15:59 на четвёртом этаже в активити-парке загорелся бассейн с поролоновыми кубиками.
Пожар мог закончиться в ту же минуту, но сотрудники детской зоны не знали, где находится огнетушитель. Мы изучили материалы дела, покажем, как следователи устанавливали причину пожара, и повторим эксперименты, которые они проделывали по ходу расследования, чтобы ответить на главный вопрос, – кто виноват и все ли виновные наказаны?
Мы поговорили с родными погибших. Спустя два года не отчаялись из них единицы, и даже самые настойчивые перестали верить в справедливый исход суда.
#зимняявишня #кемерово #пожар

Главные темы ролика:
1:54 — Начало пожара.
2:56 — Причины задержания спасателя Сергея Генина. Видеотехническая экспертиза и свидетельства Александра Ананьева.
11:50 — Посёлок Трещевский.
21:15 — Интервью с инструкторами активити-парка «Круча», официальная версия органов.
22:30 — Повторяем следственный эксперимент и зажигаем бассейн с поролоновыми кубиками.
28:59 — Версия очевидца.
32:02 — Разбираем главный вопрос: а можно ли было спасти людей?
37:07 — Какие нарушения были в «Зимней вишне».
40:33 — Версия стороны обвинения.
48:42 — Обращение Игоря Вострикова и Александра Ананьева.

Ведущие – Анатолий Сулейманов и Никита Могутин.
Сергей Генин – начальник караула пожарно-спасательной части №2.
Александр Ананьев – пытался спасти трёх дочерей. Все они погибли. Майе и Ксении было по одиннадцать лет, Валерии всего пять. Девочек в ТЦ привел отец, проводил до дверей кинозала № 2, проследил, как они расселись по местам, а затем, чтобы скоротать время, пошел прогуляться по торговому центру.
Андрей Балахнин – отчим погибшей Вероники Понушковой.
Оксана Евсеева – классный руководитель 5«А».
Юлия Богданова – директор компании собственника «Зимней Вишни».
Инструкторы активити-парка «Круча» – Катарина Легенза и Анастасия Шевелёва.
Евгений Полынских – организатор праздников. Работал в «Зимней Вишне».
Андрей Балахнин – отчим погибшей Вероники Понушковой.
Три человека, которых обвиняют.
Юлия Богданова – директор компании собственника «Зимней Вишни».
Надежда Судденок – генеральный директор ООО «Зимняя вишня».
Георгий Соболев – технический директор ТЦ «Зимняя вишня».
Андрей Казанцев – супруг Надежды Судденок.
Игорь Востриков. У Игоря Вострикова «Зимняя вишня» забрала всю семью: сестру, жену и троих детей. Кемеровский бизнесмен Игорь Востриков потерял на пожаре в «Зимней вишне» трех своих детей: семилетнюю Анну, пятилетнего Артема и двухлетнего Романа – а еще жену Елену и сестру Алену. Все они были в кинотеатре, как раз в том зале, где по непонятной причине оказались закрыты снаружи двери.
Танзиля Комкова – экс-глава Госстройнадзора Кузбасса.
Билетёрша Алесся Богатенко, которая отвечала за зал с погибшими, утверждает, что предупредила людей.
Владельцы ЧОПа, охранявшего «Зимнюю вишню», к ответственности не привлекались.
Вячеслав Вишневский – экс-совладелец «Зимней вишни». Экстрадирован из Польши. Его подозревают в даче взятки за ввод в эксплуатацию опасного ТЦ.
Денис Штенгелов, чьей компании принадлежало здание «Зимней вишни», к ответственности не привлекался.
Следствие завершили в отношении семерых обвиняемых. Никто свою вину полностью не признал.

Ведущие программы – Никита Могутин, Анатолий Сулейманов.
Проект «Baza», 2020 год.
Белый  голубь

15-я годовщина штурма школы в Беслане: «Самым тяжелым было видеть глаза мертвой одноклассницы».

15-я годовщина штурма школы в Беслане: «Самым тяжелым было видеть глаза мертвой одноклассницы».
Опубликовано 3 сентября 2019 года.
Источник – https://www.bbc.com/russian/features-49562787
Или здесь – https://news.mail.ru/society/38563845/

Сегодня, 3 сентября 2019 года, 15-я годовщина штурма захваченной боевиками школы №1 в Беслане. В результате террористического акта тогда погибли 333 человека, 186 из которых – дети.
С бывшей заложницей Залиной Хадиковой общалась корреспондент Би-би-си Светлана Рейтер. Вот рассказ Залины от первого лица:
«Я так и живу в Беслане. Здесь всё по-прежнему, всё также. Конечно, в течение трех-пяти дней, в дни трагедии, в Беслане становится очень тихо – все посещают кладбище, своих родных, знакомых, одноклассников, друзей.
Я сама, если честно, за все 15 прошедших лет в школу раза четыре от силы пошла – наверное, потому, что мне тяжело туда ходить и как-то совсем не тянет.
Я хожу на кладбище, к своим одноклассникам, родным, близким – там как-то мне легче от того, что навестила своих. У меня много одноклассников погибло – шесть, или семь, я уже точно не помню. И трое учителей любимых.
А в школу приходишь, и все в таких красках, как будто вчера было. И не хочется мне туда ходить, как бы ни хотелось почтить память.
Тогда я переходила в восьмой класс – просто была на линейке со своими одноклассниками, как обычно в такой день. И услышала хлопки непонятные, потому что никогда до этого выстрелов не слышала. Увидела – шары отпустили, они летят наверх, а люди толпой бегут к школе.
Обернулась назад, а сзади один из боевиков – с бородой, стрелял в небо. И тогда я тоже побежала со всеми, и толпа меня как будто в школу внесла.
Со мной был мой родной брат, Чермен. Мы с ним в одном классе учились. Сначала я его потеряла, потом девочка одна, с которой мы вместе учились, помогла мне его найти. Ко второму дню мы уже сидели в спортзале с ним рядом.
На третий день, когда нам перестали давать воду, Чермену стало совсем плохо. В голове у меня была только одна мысль: «Как же я вернусь домой одна, что мне папа с мамой скажут?». Настолько я перепугалась.
Обезвоженный ребенок, а тогда он был еще немного полненький – в жару ему тяжко было. С нами рядом сидела моя подруга из класса, Ира Таучелова, она мне с Черменом помогала – она его голову положила себе на колени, а я тряпочкой его обмахивала, чтобы ему полегче было.
А потом, помню, он протянул ко мне руки и говорит: «Залина, я тебя не вижу, не вижу!». Я запаниковала, что он умрет, и стала умолять одного из боевиков: «Пожалуйста, дайте моему брату воды!». Я его дергала за штанину, а он просто отпихнул меня: «Отстань!».
Никаких сил плакать уже не было, но мимо нас пробегала женщина, она нашла воду своим детям, на бегу дала глоток воды Чермену, ему стало лучше. А одноклассники, когда удавалось, таскали из кабинетов листья комнатных цветов, и мы их жевали. Я помню, мне дали один листик и он оказался настолько горьким, что от него хотелось еще сильнее пить.
В первые два дня в туалет нас пускали: учителя наши водили по десять человек, чтобы боевики девочкам не навредили.
Моя учительница, Злата Сергеевна, вызвалась водить группы – собирала тех, кто поднимал руку, под ее присмотром мы пили воду и ходили в туалет, потом она нас возвращала в зал, раскидывала по местам и брала следующую партию.
Помню, она очень долго это делала, очень устала, мне ее было очень жалко.
Плакали, в основном, малыши – я уже не помню, когда их разрешили вывести, в конце первого дня или второго. Еды никакой не было, и мамы открывали коробки шоколадных конфет, которые принесли в подарок учителям, и давали их пососать.
Но мы, честно говоря, голод совсем не ощущали, зато все время хотели пить – в спортзале было очень много народу, люди сидели друг на друге, не протолкнуться, постоянно жарко. Очень страшно было днем – люди начинали шуметь, болтать, и боевики тут же стреляли в воздух.
Одна женщина при мне боевику крикнула: «За что вы наших детей убиваете?». И он зло посмотрел на нее и ответил: «А за что вы наших? Наши дети тоже ни в чем не виноваты!».
Вы знаете, я вот не могу сказать, что мне было очень страшно – я тогда не понимала, что все всерьез, казалось, что все как в кино, понарошку. А потом нас повели в туалет через коридор, и он был весь расстрелянный. Потом я увидела кабинет, в котором взорвались две смертницы –  брызги крови на стене.
Тогда уже стало понятно, что все очень серьезно, и неясно, останемся ли мы в живых. За себя у меня тревоги все равно не было – я человек верующий, у меня сильный ангел-хранитель. Тревожилась за брата только.
Когда был штурм, после взрыва моего брата вынесло из зала. До этого со мной рядом сидела моя одноклассница и однофамилица, Ира Хадикова.
Мы с ней выросли вместе и в школе дружили с самого детства. Я помню, под конец она уже плакала, что не хочет умирать, а я ей говорила: «Ира, мы не умрем, всё будет хорошо, мы выйдем отсюда, покушаем, выпьем много-много воды». А потом мы с ней уснули – как сейчас помню, она лежала на спине, ножки подогнула, а я легла на бок и укрыла лицо. Я спала, может, минут пять или десять – а потом взрыв.
Лежу и думаю: «Сейчас на меня что-то упадет, и я быстро умру». Через секунд двадцать, которые мне часом показались, еще один взрыв. Я поднялась, а вокруг меня одни трупы, я помню, что была в центре трупов, все были мертвые.
А Ира лежала с открытыми глазами, они были такие красные, будто кровью налились. Я ее дергала за руку: «Ира, пойдем, пойдем». Надеялась, что она еще жива, хотя внутри понимала, что нет, уже нет.
Под окном была дыра от взрыва, я пролезла. Кинулась в одну сторону, там боевик за углом стреляет. Кинулась в другую сторону, там девочка – живот красный от крови. А дальше – люди в спецодежде, которые показывали, что надо бежать в военный лагерь.
Вы знаете, в этом лагере была вода, много воды, но я уже ничего не хотела. Я просто легла на носилки, смотрела в небо и эта прохлада после трехдневной духоты – боже, как хорошо. И кто-то подумал, наверное, что я сознание потеряла, и одним махом вылил на меня бутылку воды.
Потом – в машину, отвезли в нашу местную больницу для обработки раны. Оказывается, у меня от взрыва раны были на руке и голове, вот только я ничего не чувствовала. А в больнице меня встретил отец – я впервые видела, как он плакал. Он меня успокоил, сказал, что брат мой тоже жив.
У меня две девочки и мальчик. Когда они идут в детский сад, я не переживаю – Бог меня в страшной ситуации уберег, брата моего уберег и детей убережет.
Первые два года после штурма для меня самым тяжелым было видеть глаза моей мертвой одноклассницы, Иры Хадиковой. Пару лет она мне точно снилась.
Понимаете, когда мы с отцом в больнице встретились, там была Ирина мачеха, которая меня спросила: «Залина, что с Ирой?». И я ответила: «Она мертва». А она расплакалась. Сама Ира месяц-два числилась без вести пропавшей, поскольку ее тело так обгорело, что опознать его сразу было нельзя. И во снах она как бы укоряла меня: «Почему ты всем сказала, что я умерла? Посмотри, вот же я, живая».
У меня нет злости, я уже никого не виню – я не знаю, кто виноват в том, что столько народу погибло – власти или боевики. Всё равно уже ничего не изменишь. Пять моих погибших одноклассниц в какой-то момент сидели рядом со мной, потом я от них отсела.
Если бы я могла их как-то за собой утянуть, если бы я могла их местоположение как-то поменять, то, может, кто-то из них бы и выжил».


Источник – https://www.bbc.com/russian/features-49562787
Или здесь – https://news.mail.ru/society/38563845/

* * *
Фото 1. Залина Хадикова с братом Черменом.
_108581692_khadikova-1.jpg

Фото 2.
_108593446_gettyimages-1165653958.jpg

Фото 3.
_108593453_gettyimages-1165317219.jpg

Фото 4. Залина Хадикова с детьми.
_108581690_khadikova.jpg
Белый  голубь

Дети природы.

Дети природы.
Опубликовано 27 марта 2019 года.
Источник – https://alex-the-priest.livejournal.com/354355.html

Дети природы.
Дело было на Пасху в самом начале нулевых. Если конкретнее, то на Радоницу 2000-го года. После литургии настоятель благословил мне отправляться на городское кладбище служить заупокойные литии на могилках усопших православных христиан.
Это был мой первый такой опыт служения на кладбище в день всеобщего поминовения усопших. Кладбище, куда я в тот день направился, на то время в городе было единственным и очень старым. Многие, из тех, чьи родственники были погребены на этом кладбище, подходили ко мне заранее, ещё в храме и просили обязательно побывать у них на могилках. Договаривались, обещая ждать меня на условленных местах.
Беда только в том, что я на то время никогда прежде на этом кладбище не бывал и весьма смутно представлял, где и кто обещал меня дожидаться. Потому, пройдя на кладбище через главные ворота, я тут же оказался в окружении множества цыганских семей, пирующих здесь же прямо на центральной аллее. Столы, накрытые всякой всячиной, дымящие мангалы с жарящимся шашлыком и бутылки со спиртным.
Изрядно подвыпившая толпа, завидев священника, отреагировала шумно и радостно. Пока я, в соответствии с нарисованным на бумажке маршрутом движения, пробирался до мест, где меня дожидались в первую очередь, ко мне то и дело подбегали какие-то люди, со стаканами в руках, предлагая «помянуть» их покойничков. Я извинялся, отказывался и бежал дальше.
Вдруг из целого хора навязчивых предложений выпить, я услышал просьбу о молитве. Остановился и стал всматриваться в окружающих меня людей:
– Кто просит помолиться? – И увидел цыгана лет тридцати пяти, приятной наружности, аккуратно постриженного и совершенно трезвого.
– Я прошу. Помолись, батюшка, о моих друзьях. Они лежат рядом. Вон там, – и он махнул рукой куда-то в сторону от центральной дорожки.
– Хорошо, ведите.
Мы подошли к двум холмикам, с не по-цыгански скромными надгробиями. На фотографиях молодые мужчины, обоим лет по тридцати.
– Вот, батюшка, это мои друзья. Ехали вдвоём и разбились. Помолись о них.
Я достаю кадило и начинаю разжигать уголёк. Зажечь уголь вне пономарки это целая проблема. Благо, уже тогда появился быстровоспламеняющийся уголь, афонского производства. Когда уголёк уже достаточно разгорелся, я попросил пригласившего меня цыгана подержать кадило, а сам, отвернувшись от него, лезу в саквояж за ладаном.
Пока доставал текст заупокойной литии, тогда я ещё не знал его наизусть, открывал коробочку с ладаном, вижу моё кадило вовсю разгорелось ярким пламенем с переливающимися всполохами зелёного цвета. Ещё из кадила повалил густой дым.
В недоумении смотрю на кадило и ничего не понимаю. Когда это я успел положить в него ладан? Или это так специфически дымно разгорается чудо афонских технологий? Ладно, надо будет учесть и не пользоваться им в закрытых помещениях. Беру текст литии и начинаю службу.
Вдохновенно молясь, ещё бы моя первая самостоятельная лития на могилках, наблюдаю, как сопровождавший меня цыган пару раз заботливо ныряет к моему кадилу, заботливо поправляя, то и дело цепляющиеся одна за другую цепочки. Я служу, кадит моё кадило всё тем же зелёным пламенем.
Целый день я потом провёл на кладбище, поспевая от одной могилке к другой. Сжёг целую упаковку угля, но никогда больше не выдавало моё кадило столь понравившегося мне пламени бриллиантово-зелёного цвета.
Уже под конец, собираясь покидать кладбище, иду на выход всё по той же главной аллее. Вдруг снова вижу того благочестивого цыгана, что первым обратился ко мне с просьбой помолиться о его друзьях. Он встаёт из-за стола и спешит в мою сторону.
– Батюшка, не знаю даже как тебе это сказать. Только это, когда ты служил на могилках моих друзей, я тебе в кадило травку подсыпал. Любили покойнички покурить. Вот я и подумал, пусть побалуются. Это ничего, это не страшно?
Так вот откуда это яркое пламя с зелёными всполохами, а я думал издержки афонских технологий. Увидев, как от этой новости я изменился в лице, цыган сообразил, что сделал что-то не так.
– Что? Это грех!? – Запричитал он, чуть не плача. – Что же мне делать?
– Что делать. Иди в храм на исповедь и кайся.
– В храм? – Человек уже реально плачет, – так это только завтра. Я же теперь всю ночь спать не буду! Отец, отпусти мне грех, отпусти!
Вижу, не отстанет он от меня, и накрыв его голову епитрахилью, читаю над ним разрешительную молитву.
И снова человек счастлив. Благодарит меня и возвращается за стол на свое прежнее место.


Источник – https://alex-the-priest.livejournal.com/354355.html
Белый  голубь

Женские тюрьмы Украины. Как живут пожизненно осужденные.



Женские тюрьмы Украины. Как живут пожизненно осужденные.
Опубликовано – 16 июля 2018 года.
Ольга Романова – журналист OstWest.
Женская колония в Чернигове для рецидивисток. Черниговская исправительная колония №44.
Тюремный дом ребёнка в женской зоне в городе Чернигов. Построен 10 лет назад на деньги Швейцарии. Условиям может позавидовать частный детский сад.
Катерина Викторова – директор Дома ребёнка.
Наталья из Донецка – осужденная. Здесь в третий раз. На зоне – заведующая баней.
Наташе 38 лет. Сын уже взрослый. Окончил фискальный университет.
Вика – осужденная. На зоне – дневальная. Сидит четвёртый раз. Дочке 10 лет.
Женская колония № 54 практически в центре Харькова. 20 лет назад здесь сидело почти три тысячи человек. Сейчас меньше 200. Зона полупустая благодаря двум вещам – смягчению Уголовного кодекса и закону имени Надежды Савченко.
Андрей Явтушенко – начальник колонии №54 г. Харьков.
Ирина – осуждена за серию наёмных убийств.
Юлия – пожизненно осужденная. Юле 55 лет. На зоне вышла замуж.
Всего в Украине 22 пожизненно осужденные женщины. Ещё недавно их было 23. Одна ушла – помиловали. И это был второй случай помилования за новейшую историю Украины.

Женская тюрьма в Чернигове была построена на деньги Швейцарии — и условия здесь лучше, чем у многих из заключенных женщин на воле. В другой тюрьме сидят пожизненно осужденные женщины (в Украине их 22). Как пожизненно они выходят замуж, рожают и воспитывают детей прямо в тюрьме? Журналист Ольга Романова продолжает изучать пенитенциарную систему Украины.
«Я сейфы открываю, и давлю мужиков голыми руками!».
«Эти дети ничего не видели, кроме тюрьмы, — они родились за решеткой».
Опубликовано – 16 июля 2018 года.
Белый  голубь

Алина Гулдаева – одна из тех, кто смог выжить во время бесланского теракта.



Теракт в бесланской школе оставил неизгладимый шрам на сердце тех людей, которые смогли его пережить. Забыть эти страшные дни для них – сложно, остается стать сильнее и жить дальше, несмотря ни на что. Алина Гулдаева – одна из тех, кто смог выжить тогда, и старается устроить нормальную жизнь сейчас. Удаётся ли и где находит силы смириться с судьбой?
Время как оказалось не лечит. Раны всё так же кровоточат, только люди научились жить с этим. Во время бесланского теракта Алине Гулдаевой было всего 11 лет. Страшная трагедия перевернула всю ее жизнь и подорвала здоровье. Чтобы поправить его и справиться с пережитым, девочка прошла не один курс реабилитации. Но этого все равно оказалось недостаточно. Те страшные события из памяти ни одна реабилитация выветрить не может.
Алина потеряла в Беслане маму и старшую сестру. В зале члены семьи все время были рядом. Сидели бок о бок. Но, как рассказывает девушка, в какой-то момент ее будто бы что-то подтолкнуло вперед. Она встала с места и... И с того момента ничего не помнит... Глаза и сознание окутал туман. Взрыв унес жизни Эльзы и Олеси. Алина сама чуть не сгорела в пожаре, из огня Алину вынес родной дядя. Как бы это страшно ни звучало, на тот момент ни он, ни она об этом даже не подозревали. По словам девушки, этот эпизод она никогда не забудет. Трагедия научила – нужно, несмотря ни на что, помогать друг другу.
Сейчас Алина старается жить обычной жизнью. Закончила университет, работает на почте. Увлекается фотографиями и хочет стать профессиональным фотографом. А еще девушка мечтает о большой семье, и она обязательно расскажет своим детям – как всё было. Люди должны помнить, какую потерю понесло человечество. Нельзя, чтобы такое повторилось еще где-то и еще когда-то...

«Новости Осетии». 2018 год.
Белый  голубь

«Боль не проходит, это неправда»: смотритель «Города ангелов» в Беслане – о трагедии 14 лет спустя.

«Боль не проходит, это неправда»: смотритель «Города ангелов» в Беслане – о трагедии 14 лет спустя.

Автор – Наталья Костарнова.
Опубликовано – 2 сентября 2018 г.
Источник – https://www.pravmir.ru/bol-ne-prohodit-eto-nepravda-smotritel-goroda-angelov-v-beslane-o-tragedii-14-let-spustya/

В Северной Осетии, за городом Бесланом есть «Город ангелов» – кладбище, на котором похоронены 266 из 334 заложников, погибших в школе 3 сентября 2004 года. В любой день, в любое время здесь, в небольшой сторожке, можно найти смотрителя Касполата Рамонова. В том черном сентябре он принес сюда гроб своей дочери и не смог вернуться в жизнь. Его историей «Правмир» начинает серию публикаций о Беслане 14 лет спустя.
Его дети.
– Два часа назад, до твоего приезда было. Семья – муж с женой и маленькие дети. Молодые, лет до 30, наверное. Мать с детьми здесь походила, а потом подходит ко мне и спрашивает: «Здесь что? Мы с Урала приехали. Что это?» – дальше Касполат молчит. Он бы, наверное, на том и закончил разговор. Для него этим вопросом сказано как будто всё, что вообще можно сказать словами.
– Что вы ей ответили? – спрашиваю после густой тяжелой тишины.
– Ответил, как есть. Что здесь дети из первой школы. «Когда это было?». Я говорю: «14 лет назад». – «Да? А что, дети погибли?».
В такие моменты смотрителю «Города ангелов» Касполату Рамонову бывает не то что неприятно или обидно. Ему бывает невыносимо больно. Он хочет спросить у людей: для чего вы сюда пришли? Зачем вы здесь, среди моих детей, ходите?
– Вы их всех своими детьми называете?
– Они все мои. И для меня они более живые, чем весь остальной мир. Сверху все видно. Где «Древо скорби», если поднимешься туда, там цветник. Это могила. Там захоронены фрагменты, что остались неопознанными в лаборатории в Ростове. В одном гробу мы их похоронили.
Бывает идеальная погода, листочки не шевелятся на деревьях, а с этого места выходит ветер, как смерч раскручивается, венки, цветы, вазы – все, что есть по дороге, поднимает в воздух, доходит до границы старого кладбища, там все роняет и пропадает. Это я уже наблюдал много раз. И священников спрашивал, и местных стариков, и мусульман – не могут объяснить, что бы это значило.
Ребята, что у меня работают – кто-то убирает, охранники и так далее, ночью здесь обязательно кто-нибудь есть – так вот, они начинают работать и через день-два подходят: «Вы извините, мы не можем. Ночью слышим детские голоса».
В детстве мы друг друга пугали: кто самый смелый, кто посмеет ночью сходить на кладбище. Конечно, все боялись. А сюда даже маленькие дети приходят. Не страшно. Здесь очень положительная энергетика, очень.
– Касполат, а как вы приняли решение остаться здесь смотрителем? Это же ваша личная инициатива.
– Честно, я не помню. Просто остался. Первое время я вообще не помню. Сейчас мне ребята рассказывают, что, бывало, меня завалит снегом, а я сижу. Я не помню всего этого.
Оттуда нельзя никому.
Когда 1 сентября 2004 года во дворе бесланской школы №1 прозвучали первые выстрелы и террористы погнали заложников в спортзал, Касполат Рамонов надевал туфли в прихожей, чтобы отправиться на работу в таможенную службу – мечта любого осетина начала двухтысячных, да и, чего греха таить, наших дней.
Знаток оружия, он бы не спутал этот звук ни с каким другим, но кому пришло в голову стрелять в такой день, с утра? Выбежал на балкон – тихо. Вернулся в дом, взял лопатку для обуви – опять стрельба. Рванул на другую сторону, на лоджию – ничего. Почти успокоившись, пошел в прихожую во второй раз, и тогда уже тишину над Бесланом, над Осетией, над всем миром окончательно разорвали автоматные очереди.
Касполат побежал к школе. Как все родители, он хотел быть рядом со своими детьми, но не успел – двери спортзала уже закрыли за последним заложником – Алетой Сабановой, мамой Амины и Санеты. Она так же услышала залпы, но прибежала к школе быстрее, так как живет совсем рядом, в Школьном переулке.
– Или убейте, или пустите меня туда, там мои дети, – кричала она террористу.
– Туда можно всем, оттуда – никому, – рычал он.
Касполат стоял перед оградой школы, охваченный ужасом, как все вокруг, не понимал, куда деть себя, что делать, и не знал еще, что через пару часов его младшей дочери Диане по великому счастью удастся сбежать, что жена его Алла и сын Ирбек проведут в спортзале без еды и воды три бесконечных дня, а потом выйдут, и семья их разрушится.
Не знал он в те первые минуты и самого страшного – старшая, любимая его дочь Марианна останется в том душном спортзале навсегда.
– Я приносил домой вечерами по два пакета продуктов – назавтра ничего уже не было, – рассказывает Касполат, сидя в своей сторожке. – Марианна таскала все на улицу – детям, кошкам, собакам. Такая добрая была. Если кто-то угостит ее конфеткой, она сама не съест, пока мне не предложит и пока я не скажу, что не хочу. Такая добрая. Бывало, я поздно приходил. Она никогда не спала, меня ждала. Я прихожу, втихаря в прихожке обувь снимаю. – Пап, это ты? – Да, спи. – Через минуту она уже спит, но, главное, меня дождалась.
Как-то летом здесь кузнечик по всей территории носился-носился, а потом поселился у Марианны на цветах. Кто-то маленького котенка подбросил, котенок ходил-ходил по территории, потом к Марианне в цветник забрался, улегся там спать. Щенок пришел – около Марианны спал. Наверное, даже животное, даже кузнечик чувствует ее доброту.
Белая и черная жизнь.
В сторожке Касполата Рамонова ничего лишнего: рабочий стол с компьютером, несколько стульев, бойлер, электрический чайник, набор чашек на случай гостей. К нему, бывает, даже министры заезжают, но Касполат не делит людей по должностям, регалиям, национальности и вероисповеданию. Для него есть только нормальные и ненормальные люди, и за 14 лет здесь отличать одних от других он, кажется, научился.
– Если человек мне неприятен, если я знаю, что это плохой человек, я не буду с ним даже здороваться. Он может мне руку протягивать, а я ему скажу: «Каково? Ты кто?» и не подам в ответ. У нас в Осетии это не принято, но я такой человек, – объясняет Касполат.
Через открытое настежь окно видна полоса дороги, ведущей в аэропорт и назад, в Беслан. По ней изредка проезжают машины. Вокруг так тихо, что слышно, как из шланга на газон льется вода. На стене в кабинете висит фотография 15-летней Марианны в школьной форме, а на заставке компьютера – фото «маленькой бандюганки» – четырехлетней дочки Рамонова от второго брака. Касполат говорит, что она очень похожа на Марианну, такая же добрая.
На столе в стеклянном стакане горит церковная свеча. Когда от нее останется одна только восковая клякса, смотритель поставит новую. Когда воска на дне стакана наберется слишком много, он почистит его и вернет на стол. Сколько всего таких свечек зажжено и поменяно за четырнадцать лет, не сосчитать. Практически каждый день у кого-то из 266 человек, похороненных здесь, день рождения. Тогда Касполат зажигает свечку еще и на могилке. Он не любит, когда «Город ангелов» называют кладбищем. Для него это святое место.
– Люди разные. Есть, как эта девчонка с Урала, а есть другие, – продолжает смотритель. – Приезжают со всего мира, подходят и говорят: «Мы приехали в Осетию, в Беслан не по делам, не в командировку, не отдыхать, а приехали в «Город ангелов». Кто-то ездит в Иерусалим, в Ватикан в святые места, а мы приезжаем сюда, для нас это самое святое место».
– Вы бываете в школе, в спортзале?
– Редко.
– Было достаточно споров о том, сохранять его, сносить ли, строить ли на его месте храм. У вас на этот счет какое мнение?
– Несколько лет назад стали снимать окна в школе, а я сказал рабочим: «Не трогайте». Кто-то из руководства приехал – я не помню, кто это был – говорит, это специалисты, которые консервировали концлагерь Освенцим, они разберут, потом соберут, законсервируют школу в таком виде, в каком она была после штурма. Окна сняли, и где это уже несколько лет? Куда это всё дели? Пустые глазницы.
Для чего сохранили тот же Освенцим? Брестскую крепость? Дом Павлова и так далее? Чтобы люди видели и знали, что это было. Чтобы больше никогда такое не повторилось. А теперь эта девчонка спрашивает меня: «А что это? Что здесь было?» – неожиданно рассказ Касполата обрывается, тонет в музыке, которая в сравнении с тишиной кладбища кажется невыносимо громкой.
Если вы когда-нибудь попадете в Осетию и будете добираться до аэропорта на такси, проезжая «Город ангелов», ваш водитель, скорее всего, уберет звук почти на ноль или совсем выключит – это неписаное правило в республике знают все. Поэтому, когда в открытое окно сторожки ворвалась зажигательная музыка, Касполат изменился в лице и надолго замолчал.
– Эта мразь не знает, где он проезжает? Вот тебе пример, насколько люди разные. Другие, нормальные, проезжают, остановятся, из машины выйдут, с опущенной головой минуту постоят и едут дальше. Жизнь белая и черная. Если бы все люди были хорошие, этих детей здесь не было бы.
Где Бетик, почему не бежит навстречу?
Касполату Рамонову немного за 50. У него усталый взгляд, хриплый тихий голос, настолько тихий, что к словам его надо прислушиваться, шрам через всю шею после тяжелой операции. 14 лет назад он работал на таможне, параллельно занимался бизнесом, не умел и не любил отдыхать, потому что и 24 часов в сутки ему было мало.
Всю эту богатую делами, смыслом, любовью жизнь 1 сентября 2004 года стерли, как будто ластиком, и стала она похожа на пустой лист грязно-белого цвета, как редкий южный снег на свежем кладбище. Он принес туда свою Марианну и не смог вернуться домой, на свою улицу, в свой двор, в Беслан, в жизнь.
Как, куда возвращаться? Во дворе, где жил Касполат, две пятиэтажки – одна их, а в другой, тоже в первом подъезде, жили Адырхаевы. У них мальчик, три годика, Альберт, а по-домашнему Бетик. Такой золотой ребенок был, маленькое солнышко. Дай ему послушать песню на французском – не на английском, не на русском, не на осетинском, а именно на французском, нравился ему этот язык – Бетик повторит слово в слово, такой он был толковый. Каждое утро он ждал, когда Касполат выйдет из подъезда на работу, бежал к нему навстречу, хватал за руку, вместе они шли в гараж, на машине делали круг почета по двору, а потом Касполат давал Бетику мелочь на конфеты. В последнее такое утро, 30 августа 2004 года, Бетик бежал к маме со словами: «Смотри, сколько денежек он мне дал!», но не добежал, а свернул в сторону магазина. 1 сентября мама взяла Альберта на линейку к старшим детям.
Касполат не помнит, сколько прожил в Беслане после школы – день, год, два, три. Но все то время он выходил утром из подъезда и искал глазами маленького Бетика, где он, почему не бежит навстречу?
– Я боюсь на люди ходить. В Беслан я выезжаю только по необходимости. Как когда-то один мой коллега сказал: «Он добрый, он очень добрый, но если сказать «он очень жестокий» – это значит ничего не сказать». Я не могу смотреть на несправедливость. Просто кто-то бумажку бросил – для меня это ненормально, не говоря уже об остальном. Я вижу, кто-то бумажку бросил, я десять раз попрошу вежливо, культурно: «Пожалуйста, это нехорошо, это неправильно». Когда не понимают, могу и очень жестко поступить.
– Много сейчас несправедливости в Беслане и вообще вокруг?
– Очень. Как бы сказать… Моя хата с краю – все живут по такому принципу. Когда видят что-то нехорошее, они это место просто обходят или молчат, в этом наша беда. Никто не делает замечаний – а вдруг мне ответят грубо, зачем мне это надо? Это нас и губит.
– За 14 лет изменились люди, изменилось отношение в Осетии к трагедии?
– У некоторых да. Как бы это объяснить… После школы как будто мозги людям прокрутили, особенно в Беслане. Я родился и вырос в селе Бирагзанг, а сюда переехал лет 25 назад, потому что лучше народа не было нигде. Самый добрый, самый порядочный народ был в Беслане. После школы, после 2004 года, стало наоборот. Я не знаю, что их так изменило – деньги, эти всякие гуманитарки, льготы и так далее. Я не знаю. Но хороших людей осталось мало в Беслане.
Отношение другого населения республики к Беслану, наверное, слышали: вот, там деньги, то-сё. Да, есть это, но всех под одну гребенку стричь не надо. Про себя скажу, – Касполат берет со стола сложенную треугольником бумажную салфетку, – даже этого не взял, хотя в Беслан пришли не машины, не вагоны, а эшелоны гуманитарки. Большая часть разворована, все об этом знают. Денег пришли миллиарды. Я рубля не взял. Так называемым пострадавшим раздали квартиры – и по одной, и по две, и по три квартиры кому-то досталось. Ни одного метра, ни одного сантиметра я себе не взял.
Разные люди.
У смотрителя «Города ангелов» дел не меньше, чем у таможенного служащего, столько, что работать не с утра до ночи, а 24 часа в сутки. На памятниках сломаются камни – надо поменять плитку, цветы поставят – надо вовремя все убрать и вытереть. Хомяки опять же. Не уследишь – будут рыть норы и таскать цветы. Много вреда от сорок – без конца пачкают памятники. Или вот привычка – помянуть и вылить на цветы сладкую воду. Люди не думают, что потом на том месте заводятся муравьи, а в таком количестве цветников вывести муравьев – целое дело.
Касполат знает в своем городе каждый цветочек, каждую веточку. Когда он рассказывает о ком-то конкретном – о сестрах Смирновых 15 и 16 лет, которые жили в поселке Мирном, в Чечне, потом началась война, их семью взяли в плен, чудом отпустили и они бежали в мирный Беслан; или об Анжеле Косовой: она с родителями переехала в Москву, но очень скучала по старой школе, в то лето, как обычно, была на каникулах у бабушки и попросила отпустить ее на линейку увидеться с подружками – когда Касполат рассказывает о них, он обязательно добавляет: «налево от «Древа скорби» по первому ряду третья могила» или «могила справа, второй ряд, в самом центре, перед дорожкой». Он знает историю каждого, кто здесь похоронен, и каждого, кто приходит сюда скорбеть. Даже если посетитель заходит с другой стороны кладбища, за 200 метров от сторожки, он по походке понимает – посторонний это человек или свой, из родителей.
Они, родители, говорит Касполат, разные, как и вообще все люди. Есть те, кто приходит сюда каждый день, кто приходит несколько раз в месяц, и таких много. Есть те, кто приходит сюда только в траурные дни. А есть и другие, кто сюда совсем не приходит. Их мало, но они есть. За могилами их детей Касполат ухаживает сам. «Они все мои», – много раз повторяет он.
– Вы говорите, редко бываете в городе, получается, вам здесь лучше, чем среди людей?
– Получается, да. Правда, и здесь меня достают каждый день, реально доводят. Какой-нибудь, извини, пожалуйста, приезжает, останавливается, заходит: «А где тут туалет?». Взрослый, при галстуке мужик. Я говорю: «Куда ты пришел?». Он говорит: «А что такого? Почему здесь туалета нет?». Я на него смотрю, говорю: «Ты куда пришел?». Он: «Чего ты со мной так разговариваешь?». Я говорю: «Сядь в машину, уезжай, пожалуйста». Он начинает: «Что тебе не нравится? Ты кто такой? С каких делов здесь туалета нет?». Как к таким людям относиться? – Касполат как будто ждет ответа, но, не дождавшись, продолжает:
– Я говорю, люди разные. Всякое бывает: и хорошее, и плохое. Раньше много людей приезжало, начиная с конвертика и кончая сумкой с деньгами: «Мы хотим помочь». Я говорю: «Я ни рубля никогда не возьму. Если рубль когда-нибудь возьму, это буду уже не я. У меня есть списки раненых детей, остались дети-инвалиды. Вот вам списки, хотите, методом тыка, хотите по фамилии, по имени выберите, вот вам адреса, езжайте и конкретно кому-то помогите, но я рубль никогда не возьму».
– Вы наверняка задавали себе вопрос, почему вы здесь. Как вы это объясните?
– Это пусть люди как-нибудь объясняют, а я не знаю.
Я никому ничего не должен, а только моим бедным детям я должен. Некоторые из них нужны только мне.
Вот женщина, – Касполат показывает через окно на женщину в трауре. У нее умерла мать, она зашла попросить, чтобы смотритель разрешил им проехать на машине через это кладбище на старое. – У нее мальчик здесь. Как-то зимой выпал снег, это лет десять назад было, может, меньше. Соседка ее, у нее ребенок тоже здесь, звонит этой, которая зашла: «Давай съездим туда, приберем». Эта ей отвечает: «Что мне – делать больше нехрен? Каспер там, пусть он…» Меня Каспер называют, знаешь?
– Нет.
– «Каспер там, пусть он и убирает». Такие люди разные. Другие родители – выпал снег, они с раннего утра здесь, приберут.
– Что в жизни самое главное, как вы думаете?
– Для кого как, а для меня, я с гор, – жить по чести, по совести. А прожить без чести и без совести… Я в пример привожу своего отца и дядю, они жизнь прожили, про них плохо никто не скажет. А сейчас мало людей с такими понятиями, сейчас для многих бог – это финансы, деньги. Но я всегда говорю, все равно хороших людей много, больше, чем плохих.
Касполат Рамонов узнал за эти годы столько человеческих судеб, поступков, слез, боли и глупости, трусости и отваги, что мог бы написать целую книгу. Она была бы о том, что все люди разные. Он видел мать, которая добровольно пошла в школу за своими детьми и третьего сентября вытащила их живыми; видел отца, который бросил в школе своего маленького сына, сбежал и живет, а ребенок остался там навсегда; он знал учительницу, которая встала у окна на колени, чтобы дети по ее спине выбирались из спортзала, стольких спасла, а сама погибла; знает он также другую учительницу, которая в своем резюме пишет, что регулярно убирает мемориальный комплекс, хотя Касполат за 14 лет ни разу не видел ее на кладбище; он говорил с обезумевшими от горя женщинами, отговаривал их от самоубийства, потому что это значит, что там, наверху, они никогда не встретятся со своими детьми, а для них это самое страшное; он видел, как люди доставали из багажников охапки цветов, шли плача, клали цветы на каждую могилку и так же со слезами уходили; он видел много-много слез, но не может вынести, как плачет только один человек во всем мире – Феликс Тотиев. Здесь похоронены шесть его внуков, все дети обоих его сыновей. Когда Феликс приходит на кладбище и молча, опершись на палочку, сидит перед шестью могилами, Касполат заводит синюю “ниву” и уезжает как можно дальше.
– Боль не проходит, это неправда, – говорит смотритель. – И горе не меняет людей. Не забывать бы мне это выражение. Надо записать: горе не меняет людей.
Во Владикавказ мы возвращаемся на такси. Наш водитель, седой осетин с большими натруженными руками, жалуется, что дорогу, по которой нам ехать, ремонтируют уже три месяца, что бензин стал совсем дорогим, и еще интересуется, что мы делали в «Городе ангелов».
– Касполат? Да, он всегда там.
– А вы из Беслана? Помните те дни?
– Как не помню? Здесь все всё помнят. Я тогда работал на автобусе, мы все были там, ждали, в любой момент готовы были ехать, куда надо, везти, кого надо. Город не жил в эти дни, ждал.
– У вас был кто-нибудь в школе?
– Дочка моего двоюродного брата. Они не могли ее опознать. Все обожженное было. Девочку узнали по петличкам платья и по сережке – одна сережка у нее осталась.

Источник – https://www.pravmir.ru/bol-ne-prohodit-eto-nepravda-smotritel-goroda-angelov-v-beslane-o-tragedii-14-let-spustya/
Фотографии смотреть здесь – https://www.pravmir.ru/bol-ne-prohodit-eto-nepravda-smotritel-goroda-angelov-v-beslane-o-tragedii-14-let-spustya/
Белый  голубь

«Папа, мы разве с тобой больше не увидимся?». Книга памяти «Булгарии»: 5-летний Артём и мама-леди.

«Папа, мы разве с тобой больше не увидимся?».
Вторая история «Книги памяти «Булгарии»: 5-летний Артём и мама-леди.
Источник – http://www.kazan.aif.ru/incidents/details/85008
Автор – Анна БАХТИЯРОВА.
Статья из газеты: Еженедельник "Аргументы и Факты" № 27 от 04/07/2012

10 июля исполнилось 7 лет со дня страшной трагедии, унесшей жизни 122 людей. «АиФ-Казань» составляет «Книгу памяти «Булгарии», чтобы...

Маленький Артём Чернов плыл на «Булгарии» с мамой Натальей. Погибли оба. И были вместе до конца. Об этом свидетельствуют сделанные женщиной фотографии – в злополучной музыкальной комнате. На последнем снимке – вереница детей участвует в конкурсе.
– Скоро год, а ещё дня не прошло, чтобы не было слёз. Только на работе и отвлекаешься, – рассказывает старшая сестра Натальи Людмила Миртова, для которой гибель родных стала страшным горем. Ведь в прошлом она уже теряла близких. Трагически ушли из жизни сначала отец, а потом и брат. – Всей семье тяжело. И нашей маме, которой накануне годовщины исполнится 82 года. И старшему сыну Натальки – Диме. Он студент, учится в Москве. Переживает горе, с головой уходя в учебу. Только в соцсети иногда пишет грустные строки – что любит гулять под дождём, потому что так не видно слёз.
Людмила с семьей живет в городе Березники Пермского края. Там же выросла и Наталья. В Казань перебралась в конце 90-х с мужем военным. После развода жила любимыми мальчишками.

«Наша маленькая леди», – так назвали Наталью на похоронах. Действительно, она была самой младшей в семье, всеобщей любимицей. Родилась, когда маме исполнилось сорок лет, а старшие брат и сестра учились в школе. Выросла целеустремленной, живой, заботливой. И профессию выбрала соответствующую – много лет проработала учителем начальных классов. Старалась передать малышам свет, который всегда был в ней.

Больше не увидимся?

Артём у Натальи тоже был поздним ребенком. Она рассказывала родным, что старший сын Дмитрий (сейчас ему 20 лет) вырос незаметно, пока молодые родители решали массу вопросов, кажущихся невероятно важными. С младшим всё было иначе. Более осознанно, вдумчиво. В семье сохранилось множество фотографий, где Наталья занимается с Артёмкой. Вместе рисуют, лепят снеговиков, пекут пироги. А уж на дни рождения малыша мама обязательно готовила программу. Говорила, не дело, если дети придут, чтобы просто поиграть и съесть праздничный пирог. Нужно устроить настоящий праздник, который запомнится надолго. Блестяще организовывала Наталья и другие семейные мероприятия. Мамин юбилей провела лучше любого тамады.
Именно желание устроить сыну познавательные выходные, к несчастью, и привело Черновых на «Булгарию». Прежде чем купить злосчастные путевки, Наталья узнавала, будет ли программа для детей и что входит в экскурсию в Болгаре.

– Мы получили множество знаков, да только не сумели их распознать, – вспоминает Людмила о днях, предшествующих поездке.

Тогда они показались незначительными деталями, и только потом сложились в общую жуткую картину. Словно кто-то отчаянно нашептывал – не ездите. Накануне отплытия у родственников что-то ломалось, в Березниках заболела мама Людмилы и Натальи. Казанская соседка Черновых чуть не порвала путевки. Она с ребенком тоже хотела плыть на «Булгарии», но не сложилось, потому и уговаривала подругу остаться дома.
А в завершении маленький Артём будто что-то почувствовал. Отец привез мальчика к себе в офис и, чтобы занять малыша, предложил что-нибудь нарисовать. Мол, ты уедешь, а я буду смотреть на рисунок и тебя вспоминать. Ребенок удивился и спросил: «Папа, почему ты говоришь? Мы разве с тобой больше не увидимся?». Тогда отец не придал значения словам, а после трагедии не сумел найти лист бумаги с детским творением.

Застывшая печаль.

Когда «Булгарию» подняли, родным Натальи и Артёма передали флешки из фотоаппаратов. И даже на этих снимках словно запечатлелось некое предчувствие беды. На одном из фото Артёмка стоит рядом со спасательным кругом, на другом – сидит в салоне и указывает ручкой на выход, на третьем – машет, словно прощается. А на последних фотографиях снята музыкальная комната, из которой не смогли выбраться дети. На части снимков они застыли с печальными, напряженными лицами.

– Мы приедем на годовщину в Казань, ведь наши лапулечки похоронены там, – говорит Людмила. – Переписываемся с некоторыми другими семьями. Хотим встретиться и ехать в Сюкеево. А что касается предстоящих судов, то это все наше авось и обвинять кого-то, у меня нет сил. Близких не вернуть, а самое страшное, выводов никто не сделает. Вспомните «Хромую лошадь». Люди посочувствовали и забыли. То же самое с «Булгарией». Это только нам жить с этим горем до конца.

Источник – http://www.kazan.aif.ru/incidents/details/85008