Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Белый  голубь

18 лет после трагедии: как сложились судьбы самых юных заложников «Норд-Оста».

18 лет после трагедии: как сложились судьбы самых юных заложников «Норд-Оста».
Источник –
https://www.starhit.ru/life/18-let-posle-tragedii-kak-slojilis-sudbyi-samyih-yunyih-zalojnikov-nord-osta-133698/
«СтарХит» пообщался с теми, кто никогда не забудет тот роковой день.
Автор – Александр Ново. Опубликовано в сети – 23.10.2020 года.

В памятную дату люди по-прежнему собираются у мемориала рядом с Театральным центром на Дубровке. По официальным данным, в 2002 году в результате теракта погибли 130 человек.
«Норд-Ост»… 23–26 октября 2002 года.
Прошло уже 18 лет с того момента, когда телеканалы по всему миру облетели ужасающие кадры из концертного зала на Дубровке. 23 октября 2002-го группа вооруженных боевиков захватила и три дня удерживала работников Театрального центра, зрителей и актеров мюзикла «Норд-Ост». В заложниках оказались 916 человек. Большую часть удалось освободить, но 130 (а по другим данным — 174) человек погибли.
Захваченным не давали ни еды, ни воды, на их глазах террористы стреляли в воздух, минировали здание, убивали. Такое не забывается никогда, воспоминания, словно ночной кошмар, преследуют заложников. Как и во все предыдущие годы, сегодня к мемориалу рядом с Театральным центром поднесут цветы те, кто потерял в страшном теракте родных и близких. Присоединятся к ним и люди, которым чудом удалось уцелеть.
РОДИЛСЯ В РУБАШКЕ. Максим Бушуев.
Максим стал папой дважды.
Когда произошла трагедия, Максиму Бушуеву было 12. Из-за пережитого стресса он помнит ее смутно, только отдельные фрагменты. Когда террористы освобождали последнюю группу детей, мальчик смело выкрикнул: «Я тоже пойду с ними!». Удача улыбнулась ему, ребят выводил Иосиф Кобзон. Через несколько минут маленького Максимку со слезами на глазах уже обнимал папа: «Ты жив!». Но судьба не оставила семью Бушуевых в покое, приготовив им новые испытания.
«Через год после теракта меня сбила «ГАЗель», — рассказал «СтарХиту» Максим. — Я пролежал в коме три дня, но выжил. Кто-то другой на моем месте решит, мол, злой рок. Но я считаю, эти события никак не повлияли на мой дальнейший путь. У меня красавица жена, двое замечательных сыновей. Преподаю в автошколе. Многим нравится, как я веду занятия, поэтому тружусь сразу в нескольких местах. А в свободное время работаю над созданием сайтов. Я не существую только сегодняшним днем, стараюсь все продумывать наперед. А как иначе? Экономическая ситуация в нашей стране тяжелая».
НЕ ЗАБЫТЬ. Елена Худякова.
Елена посвятила жизнь помощи животным.
В трагедии на Дубровке погибла младшая сестренка Елены Худяковой, Нина. После случившегося резко повзрослевшая 12-летняя девочка научилась ценить каждый миг.
«Сломанные ноготь, машина, каблук — такие мелочи... — говорила «СтарХиту» Лена. — Стараюсь донести до каждого: нельзя, чтобы несчастья брали над тобой верх. От них можно избавиться, если начнешь работать над собой. Меня не коснулся сложный подростковый период, когда родители — враги и во всем виноваты. Наоборот, мама и папа для меня — лучшие люди на земле! Мне повезло, ведь меня и еще нескольких детей освободили уже через пару часов после захвата. Я не провела в зале три дня, но думаю, справилась бы. Нужно всегда быть сильным! Сестренку уже не вернешь, однако «Норд-Ост» должен остаться в нашей памяти, несмотря на чувство страха!»
Окончив факультет ветеринарной медицины, Елена устроилась зооинженером в Кавказский биосферный заповедник, затем работала в ветклиниках Москвы, а в прошлом году стала сотрудником Сафари-Парка в Геленджике. Врач обожает животных и, похоже, они отвечают ей взаимностью.
ЗАПРЕТНАЯ ТЕМА. Анастасия Ильина.
Настя готова рассказать сыну Тимофею о трагедии юности, когда он станет старше и сам спросит
После «Норд-Оста» 14-летняя Настя Ильина страдала от фобий. Она до сих пор чувствует себя некомфортно в театрах, концертных залах, да даже в кинотеатре. Чтобы побороть страх, девушка решила уехать из мегаполиса. «Теперь живу в Сочи, — рассказывала Настя. — Здесь все друг друга знают, и от этого тепло на душе, словно ты защищен от чужих людей. У меня любящий муж, которому я подарила очаровательного сынишку. Супруг о трагедии знает, старается не касаться этой темы. Не понимает, какие подобрать слова. В тот страшный день мы с подругой хотели прикинуться иностранками, чтобы террористы нас выпустили, но они попросили паспорт. План провалился. Мы не ели трое суток, воду нам давали редко, в туалет ходили в оркестровую яму».
У одной из смертниц было радио. Девушки слушали новости и молились, чтобы для них поскорее придумали план спасения и не расстреляли. «Помню, как пустили газ, а дальше — все в тумане. Очнулась уже в больнице c подключенным аппаратом искусственного дыхания, — продолжала Ильина. — Врачи вводили лекарства и долго с нами разговаривали, не давали заснуть. Боялись, что мы уже не откроем глаза... Да, эта дата — самая страшная в моей жизни, но я на ней не зацикливаюсь. Все мое внимание сейчас сконцентрировано на сыне, хочу уберечь его от несчастий».
ДРУГ ЗА ДРУГА. Мария и Никита Ган.
Машу и Никиту еще больше сблизила трагедия детства
«Я слишком маленькая, чтобы умирать!» — прошептала восьмилетняя Маша Ган маме, когда террористы объявили, что теперь они заложники. Шестилетний Никита теснее прижался к сестре. Мальчик ждал, что на сцене появится герой, а вместо него вышли вооруженные люди… Сегодня семья Ган вспоминает о «Норд-Осте», только когда приходят повестки из суда.
«Приглашают выступить в качестве свидетелей, — делилась Мария. — Но думаю, разберутся без нас. В 16 лет у меня была паническая атака. Пошла с друзьями в театр, сели на балконе, и вдруг показалось — все как на Дубровке: место, ряд... Я запаниковала, заметалась, начала плакать. Слава Богу, потом такого не повторялось».
Маша преподавала у детей английский, много путешествовала по России и Европе, но не теряла связь с братом. «Я занимаюсь добычей и обработкой камней, — рассказывал Никита. — Ездил в командировки в Восточную Сибирь, почти месяц прожил в тайге, летал на Байкал. В каждой такой поездке меня охватывает восторг от природы и встреч с местными жителями, я как никто чувствую красоту вокруг».
Фото: Дмитрий Коробейников/РИА Новости, соцсети.
Автор – Александр Ново. Опубликовано в сети – 23.10.2020 года.
Источник –
https://www.starhit.ru/life/18-let-posle-tragedii-kak-slojilis-sudbyi-samyih-yunyih-zalojnikov-nord-osta-133698/

Вот ещё ссылки о других трагедиях.
Москва. Теракт в метро между станциями «Автозаводская» и «Павелецкая». Взрыв в Московском метрополитене 6 февраля 2004 года.
Вот ссылка –
Как сложилась жизнь спасшихся в теракте на станции метро «Автозаводская»
Как обычно, в час-пик утром 6 февраля 2004-го вагон был переполнен. Состав тронулся в сторону станции «Павелецкая», но проехал всего 300 метров... На часах было 08.32, раздался страшный взрыв. Бомбу весом четыре килограмма в тротиловом эквиваленте привел в действие террорист-смертник Анзор Ижаев из Карачаево-Черкессии. Погиб 41 человек, более 250 получили ранения... «СтарХит» узнал, как спасенные справились с горем.
Опубликовано в сети – 06.02.2019 года. Автор – Александр Ново.
Источник –
https://www.starhit.ru/novosti/kak-slojilas-jizn-spasshihsya-v-terakte-na-stantsii-metro-avtozavodskaya-163950/

Вот ссылка об авиакатастрофе над Синаем –
«Мама, мы с тобой теперь долго не увидимся»: последние сообщения погибших в катастрофе над Синаем
Прошло четыре года с того дня, как жизни пассажиров авиалайнера А321 трагически оборвались. Большинство жертв катастрофы — молодые люди и семьи, которые просто мечтали об отдыхе в жарком Египте. Всё, что теперь осталось близким, — пересматривать последние фото и с трепетом хранить смс от погибших.
Опубликовано в сети – 31.10.2019 года. Автор – Александра Власова.
Источник –
https://www.starhit.ru/life/mama-myi-s-toboy-teper-dolgo-ne-uvidimsya-poslednie-soobscheniya-pogibshih-v-katastrofe-nad-sinaem-190606/
Царствие Небесное всем погибшим в терактах и катастрофах... Светлая им память…
Белый  голубь

Психушка. Мистическая история.

Психушка. Мистическая история.
Нашла в сети вот такую историю. Хотите – верьте, хотите – нет…
Здравствуйте всем! Расскажу вам одну историю, которая в моей жизни была, пожалуй, самой мистической, и после которой я навсегда и безоговорочно поверил в существование потустороннего и не объяснимого здравым смыслом. Рассказ будет длинным, но все до единого слова в нем правда и реальность в самом суровом своем виде, поэтому не судите строго за грубость и выражения. Возможно, кто-то скажет, что мистика в нем сомнительна и все мои доводы лишь впечатление гнетущей обстановки того места, которое я вам опишу, но, поверьте, хотя бы для общего развития и расширения кругозора прочитать это повествование стоит всем, на многое раскроет глаза, во всяком случае, на современную медицину точно...
Было это не так давно, в 2005 году, годом раньше я закончил школу и, как многие наивные молодые люди и девушки, намеревался поступить непременно в институт, не меньше, конечно же, не сомневаясь в своих знаниях, коих оказалось мало, и вместо института пошел я в ПТУ, что тоже, конечно, не плохо. Благополучно отучившись почти до экзаменов, я неожиданно (это всегда неожиданно) получаю повестку, где меня приглашают пройти медкомиссию для службы в армии, недолго думая, я твердо и уверенно решил «косить», во что бы то ни стало. (Служившие в армии, конечно, считают таких, как я, трусами, но в моем случае это не так: в 12 лет я прочитал в первый раз книгу Крапоткина «Анархия, ее философия, ее идеал» и стал убежденным анархистом, коим являюсь до сих пор, а в военкомате это никому не интересно...). До медкомиссии оставалось несколько дней, и решение я принял простое, но самое верное и минимально вредное для меня: косить по дурке. Можно было откупиться, но семья не богата, а косить по наркоте вообще не то: всё равно ложиться придется на обследование, а лучше с идиотами, чем с наркоманами, думал тогда я, как выяснилось позже, совсем не лучше...
И вот, порезал я аккуратно себе вены, чуть-чуть, чтоб ничего не повредить, на следующий день с гордо поднятой головой в военкомат. Комиссию описывать не буду, кто был, тот знает. У психиатра я, конечно, получаю втык от военкома, т.к. портил им «всю статистику», и получаю «вожделенное» направление на обследование в психиатрический диспансер, в котором предстояло провести мне 21 незабываемый день.
Придя на поступление, я был благополучно принят в ряды больных и обследуемых, у меня забрали тут же телефон, всю верхнюю одежду и проводили в палату. Первое же впечатление поразило меня до изумления – палата была на 40 человек (!), я-то наивно предполагал 3-4 соседа в палате... Отделение было не буйное, но все же веселого мало. Был тут разный люд: такие же молодые "косари" как я, заводские мужички «поймавшие белку», психи, которые жили тут всю жизнь с детства, имевшие в паспорте прописку с адресом этой психушки и ходившие на какую-то даже работу, не высокооплачиваемую, но все же, откровенные шизофреники, но не буйные, тихие идиоты, жившие в таком состоянии всю жизнь, научившиеся держать ложку и не ходить под себя, но в остальном не осознававшие даже своего существования, наркоманы, сошедшие с ума... Все эти разновидности я узнал позже, в первый же момент они все показались мне вполне обычными людьми: кто-то разговаривал с соседом, кто-то с собой, кто-то ковырял в носу. Врач оказался нормальным человеком и поселил меня в углу с призывниками, человек 6, моего же примерно возраста.
Но приключения только начинались, следующий сюрприз ожидал меня в столовой – то, что там давали, едой можно было назвать с большой натяжкой, к тому же сдобренную успокоительным, в том числе понижающим сексуальную функцию, после каждого приема пищи чувствуешь себя вялым и депрессивным, но и это было еще не всё, следующий сюрприз ждал меня в туалете. После обеда с другими призывниками и психами мы пошли курить в туалет. Это было помещение метров 16 площадью, у крайней стены, напротив окна была положена бетонная плита с осыпавшимся кафелем и 5 дырок, в которые были впаяны по самый верх допотопные унитазы, никаких перегородок не было. Но это еще полбеды – психи справляли нужду, кто-то под себя, кто-то с увлечением ковырял в *опе весело смеясь, а один, отвернувшись в угол, др**ил. Воняло ужасно, хотя и в палате пахло не цветами.... Мои «коллеги» призывники объяснили, что сигареты не надо давать никому, хотя уже успел одному дать 3 сигареты, которые он выкурил, наверное, за 2 минуты все...
Кстати о невоздержанности: шизофреники (как я позже узнал, отучившись на психолога) не имеют чувства меры, через несколько дней после прибытия ко мне пришел друг, принес кое-что поесть, а предбанничек этот был на 2 стола, за соседним был больной с быстро прогрессирующей шизофренией, такие больные превращаются в «овощ» за какие-то полгода, этого привезли из дома и поселили к нам, считая его болезнь наркотическим психозом, родственники же, не понимая всей серьезности, считали его все тем же человеком, принесли ему жаренную курицу и салат в контейнере, и вот он съедает это все, не разговаривая, в течение 5 минут (!), потом желудок его, конечно, не выдерживает, и все съеденное он благополучно выблевывает на пол. Родственники в шоке, и я с товарищем в шоке!
Потом были серые и скучные дни в вони и прочих мерзостях (кстати, хочется сказать, что за последние 100 лет психиатрия не продвинулась ни на шаг, все то же, как и тогда), но вот тут-то и началась мистика. Хотя по моим ощущениям сами корпуса, коих в комплексе больницы было 27, еще дореволюционной постройки, и так были наполнены мистикой, т.к. психушка эта историческая, ей уже больше 100 лет. Рядом со мной на соседней койке лежал парень, лет 30, не призывник явно, адекватный, но молчаливый. В первую же ночь, а уснуть было страшно, я заметил, что мой сосед, спустя минут 10 после отбоя, начал с кем-то разговаривать, и из его слов я понял, что на той стороне ему отвечают, таким образом, я слышал только половину диалога, его половину, вопросы были разные, от просто бытовых до расспросов и спора с доказательствами.
Так продолжалось ночей 7, и я уже привык засыпать под его голос, и это было хорошо, по сравнению с теми ночами, когда кто-нибудь начинал буянить: во вторую ночь один начал бегать по кроватям и чуть не наступил мне на голову, его потом скрутили (мед. персонал там был, как будто специально подбирали – никаких эмоций, только делают то, что надо), вкололи галоперидол и все. Галоперидола и аминазина боялись все психи как огня, и кололи его только наказанным, от них человека крючило и ломало, текли слюни, и он не мог даже мычать, призывникам же, как обследуемым, ничего не давали... Все эти дни меня подмывало спросить соседа, с кем он говорит, а для начала, хотя бы познакомиться, слишком уж он был молчалив, хотя видно, что адекватный. Тем утром я решился, как оказалось, это вполне приличный человек, учитель, 32 года, женат, редкостный интеллектуал. А история его попадания в дурку была очень странной, из-за неё и пишу я этот рассказ. Полтора месяца назад, он нашел рядом со школой небольшой предмет, который он принял за пенал, потерянный кем-то из учеников, он заглянул внутрь, но нашел там только 100 рублей и больше ничего, отдал это на вахте и забыл. Этой же ночью к нему пришел черт (или что-то подобное, как он сказал), он испугался и закричал, проснулась жена, но не увидела ничего, решила, что страшный сон, а он продолжал его видеть всю ночь, а утром черт исчезал.
На следующую ночь все повторилось, жена была на работе в ночь, а черт просто стоял невдалеке или присаживался на край кровати. На следующую тоже. Я подумал, что ошибся, разговорясь с ним, подумал, что он все же больной, но нет. Спустя четыре дня он решил заговорить, вернее, прогнать его, на что черт начал с ним разговаривать, это удивило учителя, мысли о сумасшествии были явные. И так у них происходило неделю подряд, и эти разговоры нравились учителю, черт раскрывал ему совершенно несусветные тайны и вещи, о которых он знать не мог. Их общение заметила его жена и предложила обратиться к врачу, с тех пор он здесь...
Я, естественно, не верил, но учитель говорил, что черт точно предсказывал даже будущее.... Я не знал, что думать, и предложил сыграть в такую игру: днем я что-то спрячу, а ночью он спросит у черта, что я спрятал, и утром покажет, где и что... В столовой я очень хорошо запрятал сигаретную пачку, и уверен, никто не видел, как я это сделал. В это сложно поверить, но на завтраке на следующий день он сказал, где и что я спрятал... Я был в шоке, хотя конечно понимал и раньше, что такое может быть, бабка у меня колдовала, но чтоб вот так в жизни.... Я сказал ему, что он бы мог пользоваться этим во благо хотя бы себя, на что он ответил, что черт ему открыл столько тайн, что нет и смысла доказывать кому-то то, что он уже знает наверняка, и то, что он скоро умрет... Это ему тоже, мол, черт сказал, я не поверил и даже не стал интересоваться, когда. Я пытался хоть что-то узнать у него из вопросов, на которые нет конкретного ответа, он говорил, что мне не надо пока, и только сказал, что Бог есть...
Неделю мы с ним общались и сошлись очень близко, т.к. с ровесниками мне было скучновато. А на восьмой день после подъема он просто не встал, умер во сне, оставшиеся дни я был в шоке, не верилось во всё это, но это было... Отбыв положенный срок и купив у врача за небольшую сумму накоплений нашей семьи приличный диагноз (на самом деле я оказался здоров, как сказал врач – «симулянт»), с которым меня не взяли в армию, я до сих пор удивляюсь этой истории, произошедшей со мной, так как даже отучившись в институте и повзрослев, я не могу это себе объяснить, а бабка умерла до этого и спросить ответа не у кого, хотя сможет ли человек хоть как-то это объяснить, не знаю...
Спасибо всем прочитавшим.
Белый  голубь

15-я годовщина штурма школы в Беслане: «Самым тяжелым было видеть глаза мертвой одноклассницы».

15-я годовщина штурма школы в Беслане: «Самым тяжелым было видеть глаза мертвой одноклассницы».
Опубликовано 3 сентября 2019 года.
Источник – https://www.bbc.com/russian/features-49562787
Или здесь – https://news.mail.ru/society/38563845/

Сегодня, 3 сентября 2019 года, 15-я годовщина штурма захваченной боевиками школы №1 в Беслане. В результате террористического акта тогда погибли 333 человека, 186 из которых – дети.
С бывшей заложницей Залиной Хадиковой общалась корреспондент Би-би-си Светлана Рейтер. Вот рассказ Залины от первого лица:
«Я так и живу в Беслане. Здесь всё по-прежнему, всё также. Конечно, в течение трех-пяти дней, в дни трагедии, в Беслане становится очень тихо – все посещают кладбище, своих родных, знакомых, одноклассников, друзей.
Я сама, если честно, за все 15 прошедших лет в школу раза четыре от силы пошла – наверное, потому, что мне тяжело туда ходить и как-то совсем не тянет.
Я хожу на кладбище, к своим одноклассникам, родным, близким – там как-то мне легче от того, что навестила своих. У меня много одноклассников погибло – шесть, или семь, я уже точно не помню. И трое учителей любимых.
А в школу приходишь, и все в таких красках, как будто вчера было. И не хочется мне туда ходить, как бы ни хотелось почтить память.
Тогда я переходила в восьмой класс – просто была на линейке со своими одноклассниками, как обычно в такой день. И услышала хлопки непонятные, потому что никогда до этого выстрелов не слышала. Увидела – шары отпустили, они летят наверх, а люди толпой бегут к школе.
Обернулась назад, а сзади один из боевиков – с бородой, стрелял в небо. И тогда я тоже побежала со всеми, и толпа меня как будто в школу внесла.
Со мной был мой родной брат, Чермен. Мы с ним в одном классе учились. Сначала я его потеряла, потом девочка одна, с которой мы вместе учились, помогла мне его найти. Ко второму дню мы уже сидели в спортзале с ним рядом.
На третий день, когда нам перестали давать воду, Чермену стало совсем плохо. В голове у меня была только одна мысль: «Как же я вернусь домой одна, что мне папа с мамой скажут?». Настолько я перепугалась.
Обезвоженный ребенок, а тогда он был еще немного полненький – в жару ему тяжко было. С нами рядом сидела моя подруга из класса, Ира Таучелова, она мне с Черменом помогала – она его голову положила себе на колени, а я тряпочкой его обмахивала, чтобы ему полегче было.
А потом, помню, он протянул ко мне руки и говорит: «Залина, я тебя не вижу, не вижу!». Я запаниковала, что он умрет, и стала умолять одного из боевиков: «Пожалуйста, дайте моему брату воды!». Я его дергала за штанину, а он просто отпихнул меня: «Отстань!».
Никаких сил плакать уже не было, но мимо нас пробегала женщина, она нашла воду своим детям, на бегу дала глоток воды Чермену, ему стало лучше. А одноклассники, когда удавалось, таскали из кабинетов листья комнатных цветов, и мы их жевали. Я помню, мне дали один листик и он оказался настолько горьким, что от него хотелось еще сильнее пить.
В первые два дня в туалет нас пускали: учителя наши водили по десять человек, чтобы боевики девочкам не навредили.
Моя учительница, Злата Сергеевна, вызвалась водить группы – собирала тех, кто поднимал руку, под ее присмотром мы пили воду и ходили в туалет, потом она нас возвращала в зал, раскидывала по местам и брала следующую партию.
Помню, она очень долго это делала, очень устала, мне ее было очень жалко.
Плакали, в основном, малыши – я уже не помню, когда их разрешили вывести, в конце первого дня или второго. Еды никакой не было, и мамы открывали коробки шоколадных конфет, которые принесли в подарок учителям, и давали их пососать.
Но мы, честно говоря, голод совсем не ощущали, зато все время хотели пить – в спортзале было очень много народу, люди сидели друг на друге, не протолкнуться, постоянно жарко. Очень страшно было днем – люди начинали шуметь, болтать, и боевики тут же стреляли в воздух.
Одна женщина при мне боевику крикнула: «За что вы наших детей убиваете?». И он зло посмотрел на нее и ответил: «А за что вы наших? Наши дети тоже ни в чем не виноваты!».
Вы знаете, я вот не могу сказать, что мне было очень страшно – я тогда не понимала, что все всерьез, казалось, что все как в кино, понарошку. А потом нас повели в туалет через коридор, и он был весь расстрелянный. Потом я увидела кабинет, в котором взорвались две смертницы –  брызги крови на стене.
Тогда уже стало понятно, что все очень серьезно, и неясно, останемся ли мы в живых. За себя у меня тревоги все равно не было – я человек верующий, у меня сильный ангел-хранитель. Тревожилась за брата только.
Когда был штурм, после взрыва моего брата вынесло из зала. До этого со мной рядом сидела моя одноклассница и однофамилица, Ира Хадикова.
Мы с ней выросли вместе и в школе дружили с самого детства. Я помню, под конец она уже плакала, что не хочет умирать, а я ей говорила: «Ира, мы не умрем, всё будет хорошо, мы выйдем отсюда, покушаем, выпьем много-много воды». А потом мы с ней уснули – как сейчас помню, она лежала на спине, ножки подогнула, а я легла на бок и укрыла лицо. Я спала, может, минут пять или десять – а потом взрыв.
Лежу и думаю: «Сейчас на меня что-то упадет, и я быстро умру». Через секунд двадцать, которые мне часом показались, еще один взрыв. Я поднялась, а вокруг меня одни трупы, я помню, что была в центре трупов, все были мертвые.
А Ира лежала с открытыми глазами, они были такие красные, будто кровью налились. Я ее дергала за руку: «Ира, пойдем, пойдем». Надеялась, что она еще жива, хотя внутри понимала, что нет, уже нет.
Под окном была дыра от взрыва, я пролезла. Кинулась в одну сторону, там боевик за углом стреляет. Кинулась в другую сторону, там девочка – живот красный от крови. А дальше – люди в спецодежде, которые показывали, что надо бежать в военный лагерь.
Вы знаете, в этом лагере была вода, много воды, но я уже ничего не хотела. Я просто легла на носилки, смотрела в небо и эта прохлада после трехдневной духоты – боже, как хорошо. И кто-то подумал, наверное, что я сознание потеряла, и одним махом вылил на меня бутылку воды.
Потом – в машину, отвезли в нашу местную больницу для обработки раны. Оказывается, у меня от взрыва раны были на руке и голове, вот только я ничего не чувствовала. А в больнице меня встретил отец – я впервые видела, как он плакал. Он меня успокоил, сказал, что брат мой тоже жив.
У меня две девочки и мальчик. Когда они идут в детский сад, я не переживаю – Бог меня в страшной ситуации уберег, брата моего уберег и детей убережет.
Первые два года после штурма для меня самым тяжелым было видеть глаза моей мертвой одноклассницы, Иры Хадиковой. Пару лет она мне точно снилась.
Понимаете, когда мы с отцом в больнице встретились, там была Ирина мачеха, которая меня спросила: «Залина, что с Ирой?». И я ответила: «Она мертва». А она расплакалась. Сама Ира месяц-два числилась без вести пропавшей, поскольку ее тело так обгорело, что опознать его сразу было нельзя. И во снах она как бы укоряла меня: «Почему ты всем сказала, что я умерла? Посмотри, вот же я, живая».
У меня нет злости, я уже никого не виню – я не знаю, кто виноват в том, что столько народу погибло – власти или боевики. Всё равно уже ничего не изменишь. Пять моих погибших одноклассниц в какой-то момент сидели рядом со мной, потом я от них отсела.
Если бы я могла их как-то за собой утянуть, если бы я могла их местоположение как-то поменять, то, может, кто-то из них бы и выжил».


Источник – https://www.bbc.com/russian/features-49562787
Или здесь – https://news.mail.ru/society/38563845/

* * *
Фото 1. Залина Хадикова с братом Черменом.
_108581692_khadikova-1.jpg

Фото 2.
_108593446_gettyimages-1165653958.jpg

Фото 3.
_108593453_gettyimages-1165317219.jpg

Фото 4. Залина Хадикова с детьми.
_108581690_khadikova.jpg
Белый  голубь

Эта икона будет хранить вас всю жизнь!

«Эта икона будет хранить вас всю жизнь!».
Автор – Ирина БЛИНОВА.

Эта икона Божией Матери «Казанская» со странной полустёршейся надписью латиницей на обороте: «Eta ikona budet hranit was wsu schizn» украшает Скорбященскую церковь в Санкт-Петербурге. Одна из прихожанок рассказала её удивительную историю.
— Однажды в храм вошла старая женщина и всплеснула руками, увидев Казанскую икону Богородицы. — «Как эта икона попала к вам? Я же подарила её одному немецкому солдату! — удивилась она. — Я узнала её по характерным вмятинкам на окладе». Я пояснила, что икону несколько лет назад передало храму немецкое консульство, находящееся в нашем городе. Женщина расплакалась, сказала, что её зовут Вера, и поведала, как в своё время православная святыня их семьи оказалась в Германии.
«Я бежала из родного села, оказавшегося в самом центре боёв. Хотела уехать с сестрой и своими тремя ребятишками ещё раньше, но мама тяжело болела и не вынесла бы дороги. «Приеду позже», — пообещала я сестре, отправляя её с детьми под Рязань, где в колхозном посёлке жила наша тётка. Через месяц мама умерла, успев благословить меня фамильной иконой Божией Матери «Казанская». Этой иконой покойный дед благословлял в своё время маму перед свадьбой, а мама 15 лет назад благословила нас с Сашей, хотя муж мой был комсомольцем.
Теперь икона лежала в моём тощем вещевом мешке беженки. А сама я сидела под навесом одного из станционных пакгаузов и следила за безумным танцем снежных вихрей. Думать уже ни о чём не могла, лишь пыталась глубже затолкать кисти рук в узкие рукава демисезонного пальто. Холод и голод — вот всё, что я чувствовала. Тут, громыхая, подкатил состав, двери вагонов открылись, и фрицы, встав шеренгами, стали передавать друг другу длинные ящики. «Оружие привезли» — мелькнула равнодушная мысль. Но другая тотчас больно уколола: «На фронт! Туда, где воюет мой Саша! Из этих автоматов будут стрелять в него, в других русских солдат… Вот проклятые!».
Удивительно, но немецкие патрули не обращали внимания на меня — одинокую отощавшую от голода женщину. Не помню даже, когда я последний раз ела: часики, обручальное кольцо, мамины серёжки я давно уже обменяла на еду. Я нащупала под заиндевелой тканью мешка латунный оклад. «Заступница Пресвятая Богородица! — зашептала окоченевшими губами. — Спаси и сохрани моих детушек, сестру Надю. Сохрани и защити моего мужа, раба Божия воина Александра».
«Что? Плёхо?» — раздалось над самым ухом. Поднимаю голову: рядом со скамьёй стоит немецкий солдат. В его голосе прозвучало сочувствие, и я ответила: «Плохо». Немец сел рядом. Поставил на землю толстый ранец, некоторое время копался в нём, потом протянул руку: «Nimmt!». Это был квадратный ломоть хлеба, на котором розовела полоска сала. Я приняла угощение и впилась в него зубами. Немец достал из ранца термос, налил в крышку дымящийся чай: «Heiss! Gut!». Наверное, он был в карауле здесь, на станции. На вид лет двадцать, голубоглазый. Лицо простоватое. И волосы наверняка светлые, как у моего старшего сына Андрейки, только не видно их под шапкой.
Немец указал рукой на паровоз, потом на меня и, смешно сморщившись, видимо пытаясь найти слово, спросил: «Тальеко?». — «Далеко! Теперь уже не добраться!». Я вдруг стала рассказывать ему, что надеялась добраться до тётки и как осталась безо всего. И заключила: «А у меня там дети. Киндер. Понимаешь?». Я показала рукой сверху вниз — мал мала меньше. Парень кивнул: «O ja, Kinder!» — «Но мне не доехать. И не дойти. Я просто замёрзну».
Я даже не сразу осознала, что плачу. Немец опять потянулся к ранцу и вытащил увесистый пакет: «На. Взять». Он открыл пакет и, тронув его содержимое, лизнул палец: «Gut!» В пакете была соль. Соль, которая сейчас стоила дороже золота. За соль давали хлеб, молоко, да что угодно… В пакете было не меньше трёх килограммов. А он теперь так вот просто взял и отдал её мне, совсем незнакомой русской женщине. Увидав моё ошеломленное лицо, парень улыбнулся и что-то сказал. Я не поняла. Тогда он встал, завинтил свой термос, сунул в ранец и, помахав рукой, пошёл прочь.
«Постойте! — бросаюсь за солдатом вдогонку. — Вот, возьмите, пожалуйста». Протягиваю ему икону. «Was ist es?» — «Эта икона будет хранить вас всю жизнь», — говорю твёрдо. Он не понял. Снова повторяю: «Эта икона будет хранить вас всю жизнь». Солдат достал из кармана химический карандаш, послюнил и, перевернув доску, попросил произнести ещё раз. И пока я медленно, по слогам, говорила, он выводил на доске латинскими буквами: «Eta ikona budet hranit was wsu schizn». Больше мы никогда не встречались… А я, выменяв на соль тёплую одежду, валенки и хлеб, добралась до Рязани. В сорок пятом вернулся с войны муж Саша».
Внимательно выслушав взволнованную женщину, я с радостью пересказала то, что мы узнали от представителей немецкого посольства, передавшего Казанскую икону нашему храму. Тот немецкий солдат прошёл всю войну. У него на глазах погибали его товарищи, однажды взорвался грузовик, в котором он ехал, но он успел выскочить за мгновение до взрыва. Остальные погибли. В конце войны снаряд ударил в блиндаж, который он покинул также за одно мгновение. Незримая сила русской иконы надёжно хранила его. И тогда он многое понял и переоценил в своей жизни, и его душа раскрылась для молитвы. Он вернулся домой, женился, вырастил детей. Икону поместил в красивом киоте на почётном месте и всю жизнь перед нею молился. А когда стал стар, наказал старшему сыну после своей смерти отнести дар русской женщины в российское консульство: «Эта икона жила в России и должна туда вернуться. Пусть передадут её в Ленинград, город, выстоявший в блокаду, умиравший от холода и голода, но не сдавшийся».
Так в середине девяностых годов в одной из вновь открывшихся церквей Санкт-Петербурга, где настоятелем тогда был протоиерей Александр Чистяков, появилась небольшая икона Божией Матери «Казанская» со странной латинской надписью на обороте.

Автор – Ирина БЛИНОВА.

Источник – http://www.pravpiter.ru/pspb/n205/ta007.htm

Или здесь – https://www.facebook.com/groups/251768755256637/permalink/579937509106425/
Белый  голубь

Памяти жертв голодоморов...

В Украине сегодня, 26 ноября 2016 года, отмечают День памяти жертв голодоморов 1932-1933, а также 1921-1922 и 1946-1947 годов.
Эта дата отмечается ежегодно в четвертую субботу ноября.

Вот воспоминания некоторых людей.

История №1.
Алиса:
У моей прабабушки Юли был муж. Его звали Семён. Жуткий приспособленец, но история не об этом. Во время Голодомора он бросил свою первую жену и четверых детей в селе Прохоровка под Каневом, прибыл в Киев, где устроился рабочим на завод. Там же он и познакомился с моей прабабушкой. И пока он успешно заводил новую семью, его сыновья в селе Прохоровка умерли от голода. Старшая дочь Соня пешком (!) пришла в Киев, а это ни много, ни мало 115 километров. Ей было 9 лет. Бабушка Юля даже не в курсе была, что у деда где-то другая семья, но приняла её как родную. Так она и спаслась. Гораздо трагичней сложилась судьба брошенной жены, которая после смерти сыновей отправилась на поиски мужа. Бабушка описывала её как очень красивую женщину: традиционный украинский наряд, коса до пояса. Она разыскала дом Семёна, вошла в него и заметила на столе кусок хлеба. Тут же съела и умерла. Потому что организм уже не принимал еду. Даже если я готова кого-то осудить за эгоистические и непонятные мне поступки, я не в праве этого делать. Что я могу знать о мотивах людей перед лицом неминуемой смерти? Знаю, что в этом голоде, на который их обрекли, люди теряли всё своё человеческое.

История №2.
Варвара:
Моя семья от Голодомора не пострадала, Слава Богу, – все горожане, белая кость...
Но я знаю о Голоде лет с 12–13. В начале 60-х во время сильных перебоев с хлебом дед рассказывал. И он, и бабушка были врачами  – получали крепкий паек, не голодали, а вот отец (1923-го) года, сын мелкого служащего, всегда заставлял меня доедать все, приговаривая, дескать, не знаешь ты, что такое хотеть есть... Правда, может, еще и война на это повлияла.
Так вот, дед рассказывал (парадокс  – сам он был типичным представителем "послушного большинства") о виденном в больницах, передавал рассказы пациентов из села... На улицах Харькова трупов сам не видел, хотя слухи об этом были. И рассказывать об этом не боялся (в 60-е). Как и не боялась рассказывать моя няня (из-под Полтавы она была), когда я стал постарше. Рассказывала и о своей односельчанке, которая убила малолетнюю дочку "от жалости"... В нашем доме был дворник – дядя Андрей, бывший георгиевский кавалер, обладатель огромных усов и любимец детворы. Рассказывал и он, правда скупо, но доходчиво. Был он из Волчанского, кажется, района, Когда стало невмоготу, говорил он, ушел из села в город, потому и выжил – на стройке работал, получал твердый паек. А семья его  –  три сестры и мать не пережили...

История №3.
Александр:
Мой отец родился в 1917 году.
Когда я отроком по оплошности мог брякнуть – а шо, поесть нечего?, имея ввиду что-нибудь эдакое, свежеприготовленное, – батя выходил из себя – он открывал передо мной дверь холодильника и орал: «Что это?!». «Ну, колбаса…» – нудил я… «А это что?!». «Ну, масло…» «А это?!». «Ну, яйца…». И так далее…
Батя бесился, и орал – «И это ты называешь, жрать нечего!? 33-го ты не видел! Ты бы понял, что такое – жрать нечего; ты бы понял, щенок, что такое этот холодильник, в котором всегда лежит колбаса, и хлебница, в которой всегда лежит хлеб!»
А я при этом думал: «Как ты уже достал меня своим 33-им! Заколебал! Сменил бы пластинку! Где тот 33-й, и где мы… И что то вообще за 33-й? Я отличник, знаю историю на пять – где ж там твой 33-й?».
И лишь с приходом «гласности» я узнал про тот «33-й», и дошло до меня, наконец, о чём отец толковал…

История №4.
Андрей:
Был где-то 1985 год. В Сумской области где жили мои дед и бабушка был полный социализм. Входные двери в дом не закрывались, если уходили на долго ключ висел рядом с замком. Пенсий в то время на все их нужды хватало. Т.е кругом все Ок! Но рядом была хата крытая соломой, при том, что у всех шифер как минимум. Владелица данного жилья шла из магазина волоча сумку по земле ( с палочкой). Никто и никогда, ни стар ни млад ей не помогал. И это при том, что в селе помочь старшему – всегда приветствовалась. Мне "городскому" было не понятно. Спросил у бабушки. Ответ: Мы никогда не забудем, как она в кожанке и с маузером бегала по селу и последние крохи забирала. После ее визитов, что б не умереть с голоду матери убивали своих детей (младших, что б спасти старших) – это она говорила шепотом. Клянусь, в ту эпоху мне не верилось. Но жизнь этой "комунячки" на склоне лет была очень не завидная. Хлеб покупали всегда с запасом. Картошки выращивали с запасом тоже. Видно глубоко проникло чувство голода. Мать 1938 г.р. и сейчас расскажет, что из трав, растущих на поле, есть можно, а что нет. Вот такие дела.

История №5.
Олеся:
"У матерiв є любi дiти, а у моєї – тiльки квiти.
Самотнi мальви пiд вiкном, мальви пiд вiкном заснули вже давно.
Самотнi мальви пiд вiкном, мальви пiд вiкном заснули вже давно.
Як зiйде сонце – вийди на порiг, всі люди вклоняться тобi до нiг.
Пройдися полем – мальви буйних лук торкнуться твоiх рук.
Життя, як пiсня, що не вiдзвенить, я в мальвi знов для тебе буду жить,
Якщо ж я ласку не встигла принести – прости, прости, прости, прости..."

Моя прабабушка Устина была женой священника, жили они в селе Лукьяновка, Таращанского района, и было у них 16 детей. Из 16-ти выжило только двое, моя бабушка Мария и ее брат, который погиб на войне. Прабабушка Устина хоронила своих детей в огороде, а на их могилах выросли цветы, и она их называла именами своих детей, приходила и разговаривала с цветами, как с живыми, пела им колыбельные... (у нее было то ли помешательство, то ли она верила, что цветы – это ее дети) Прабабушка Устина была неграмотной женщиной, так что историю ее тяжелой жизни и ее невосполнимой утраты передавалась устно из поколения в поколение... И когда я слушаю песню "Мальви", я наверняка знаю, что это не просто красивые слова, а правда, горька правда жизни простых людей, которые выросли на земле, на которой раньше сеяли хлеб, а в то страшное время - положили в землю вместо зерен - тела своих детей, близких... и лишь цветы им были утешением...

История №6.
Инна:
Это было в селе Старомайорское в Великоновосёлковском районе Донецкой области. Моя прабабушка Анюта взяла на себя вину молодого парня, родственника, которые собирал колоски (в то время был закон о колосках) поскольку у нее был годовалый ребенок (моя бабушка Зина), и она думала, что ее не посадят. Но прабабушку посадили вместе с ребенком, и они сидели в тюрьме год, где она сушила пеленки на груди, так как больше негде было. Их считали кулаками, так как у них была корова. Потом их отпустили. Я не знаю, как они выжили, так как питались они травой, а у бабушки Зины был рахит.

История №7.
Елена:
Моя прабабушка, Царство ей Небесное, начала неохотно рассказывать про Голодомор только перед самой смертью и постоянно говорила нам, чтобы мы никому не рассказывали, "бо за ці слова сошлють у Сибір". Она всю жизнь прожила с этим страхом... Бабушки-дедушки... Вы посмотрите, какой у них страх с тех сталинских времен! А я просто поражалась... Они с этим страхом в могилы ушли. Дикий страх. Страх даже у тех, кто чуть-чуть зацепил это время.



Источник – http://7buttons.kiev.ua/vnimaem/520-golodomor-lichnye-istorii-i-vospominaniya-iz-seti#top
Белый  голубь

Беслан. Воспоминания выживших

Опубликовано 01.09.2015 года.

«Они ходили по залу и расстреливали тех, кто шевелился». «У моей сестры были осколочные ранения в сердце и живот». «Какое-то время я думала: убью себя». Следствие так и не выяснило, почему террористы выбрали именно эту школу - среднюю школу №1 в осетинском райцентре. Тысячу детей держали в заложниках три дня. На исходе этого срока начался неудачный штурм. Погибли 334 человека. В годовщину теракта интернет-издание "Сноб" опубликовало рассказы выживших в Беслане 11 лет назад.

Амина Качмазова, 18 лет. Cтудентка Северо-Осетинского государственного университета во Владикавказе

Когда у меня были зашиты глаза, я трогала игрушки. Пыталась наощупь определить, какие они. Мама сказала, что у меня в руках тигр, и что он белый, а я не верила. Это было единственное, чего я хотела: увидеть его.

Это было в больнице. У меня было осколочное ранение в лицо. Когда я наконец открыла глаза и увидела тигра, я заплакала.

У всех терактников с головой проблемы, я знаю. Я очень нервная. У меня руки дрожат. Я могу расстроиться из-за любой фигни! Мне так бывает стыдно иногда! Это бесит. И так все чаще и чаще. Мне кажется, я сойду с ума когда-нибудь. Какое-то время я думала: убью себя, возьму нож... У меня пару раз реально так было - я уже его брала, а потом думала, если я себя убью, я точно не попаду никуда. Точно не попаду в рай. А там - все мои друзья. Мне нужно в рай. Поэтому я остаюсь жить.

Я ненавижу 31 августа. Потому что понимаю: сегодня я была еще нормальным, обычным ребенком, но уже завтра произойдет то, что полностью изменит мою жизнь. Каждое 31 августа я закрываюсь в ванной и начинаю выть. Серьезно. Не плакать, не хныкать, а выть.

Я лежала на полу в захваченной школе, а снаружи шел сильный дождь, и я думала: блин, вода просто пропадает даром... а мы так хотим пить. Отпустили бы нас хоть на пять минут под дождем постоять, а потом обратно. Я, наверное, боготворю воду. И чтобы искупаться, и чтобы пить. Если тебе плохо - попей воды. Я не ем таблетки. Никогда не мерила давление. Потому что знаю: попью воды и станет лучше. После теракта у нас часто отключали воду, и я всегда плакала. Отключали на два часа, а я набирала семь ведер и три бидона. Я очень боялась остаться без воды.

Летом в нашей старой школе зажигали свечи по погибшим на Украине. Я не люблю эти вещи. По мне так лучше выслать их семьям материальную помощь. Я не могу сочувствовать людям, попавшим в катастрофы. У меня нет этого качества - сочувствия или сопереживания. Иногда я думаю, что я камень. У меня не бывает вообще никаких чувств. Мне кажется, что там, где я, там жизнь проходит, а там, где нет меня - идет.

Фариза Митдзиева, 18 лет, учится на психолога

Я не верю в рай, в этих святых людей, у которых нимб на голове. И в ангелочков я не верю. Я верю в инопланетян. Они реально существуют. Если бы Бог был, он бы всем помог. Он бы не допустил этого.

Террористы ходили по залу и расстреливали тех, кто шевелился. Мы притворялись мертвыми. Мама лежала рядом, я ее трогала, а она не реагировала. Я тогда очень испугалась. А какая-то девочка пела. Или мне показалось. Взрывы гремели, а она пела.

У нас вся семья была в теракте: я, мама, брат и бабушка. Кроме папы. Мне кажется, ему было даже хуже, чем нам. У него там жена, мама, дети. И вот как он себя чувствовал? Я бы не хотела быть на его месте.

На фото я вижу, как в школе сгорали люди, и мне не по себе становится. А тогда я спокойно могла на это смотреть. Я ползла, там лежали части тел, люди умирали. Девочка умирала у меня на глазах, а я проползла мимо. Мне стыдно сейчас. Я понимаю, что я была ребенком и ничего не могла сделать. Но я могла хотя бы закричать «помогите!». Если б я сейчас попала в теракт, я бы умнее была. Я бы постаралась кому-нибудь помочь. Честно.

Мне стыдно оттого, что я заложница. Наверно, люди думают, что мы этим пользуемся. В интернете писали: «Отобрать льготы! Зажрались!» А мне стыдно. Я никому не буду говорить, что я заложница. Я своим детям не буду про это рассказывать. Я не хочу, чтобы они знали, что их мама там была. Зачем им это знать? Вдруг они будут меня жалеть? Оказывается, заложникам можно без очереди проходить в поликлинике. Я только недавно узнала. Какие-то бабушки заходили, толкали меня, кричали на меня - я боялась взять результаты. Мне надо было только спросить! Но мне никто не поверил.

Я всегда буду помнить своих одноклассников, которые там остались. Но я не хочу, чтобы Беслан ассоциировался с тем, что тут умерли дети. Сюда же только из-за этого приезжают? А я хочу, чтобы что-нибудь веселое было! Чтобы у нас музей какой-нибудь построили... Лувр, Эйфелеву башню!

Недавно приезжала журналистка из New York Times и заставляла нас рисовать террористов. Даже шахидку. Амина Качмазова всего террориста голубым нарисовала. Она любит голубой цвет. Но рисунок выкинули. Он получился слишком веселым.

Амага Цибирова, 22 года. Студентка Горно-металлургического института во Владикавказе

В моей голове все очень четко. И не размывается. И не размоется, я думаю, не пройдет. И я не хочу, чтобы проходило.

Я не собиралась уже выходить оттуда. Я пыталась и не могла встать: на мне лежали. Готовилась к смерти, думала, быстрей бы уже прошло. А потом услышала, кто-то по-осетински как будто говорит: «Вставайте! Поднимайтесь!» Я пыталась встать, видела, что кто-то встает, а потом - автоматная очередь.

У моей сестры были осколочные ранения в сердце и живот. Несовместимые с жизнью. Потом оказалось, судмедэксперты всем ставили одно и то же. «Ранения, несовместимые с жизнью». Наверно, родителям было бы тяжело слышать, что она могла быть еще живой, когда горела.

Кого, Путина что ли винить? Я вот ждала Дзасохова почему-то, думала, сейчас он придет и всех спасет. На второй день глючили уже все. Боевики занесли в комнату физкультурников какие-то пакеты, желтые большие пакеты. Нам показалось, что там еда. И кто-то сказал, что это президент Осетии Дзасохов передал пироги и салат, а боевики не раздают и там будут сами хомячить.

У меня были галлюцинации там, такие реалистичные. Мой мозг пытался, наверно, объяснить весь этот грохот вокруг, а я как раз все лето смотрела сериал «Зачарованные», мне казалось, что если кто-то стреляет или падает - то это что-то взрывают ведьмы. Потом мне привиделись какие-то русалки... А потом мне показалось, что мама уехала с новым мужем, оставила нас... Когда очнулась, я спросила: «Ма, а ты почему в Австралию улетела?»

У того, кто меня спас, никого в Беслане вообще не было. Он приехал из села и все три дня был возле школы. И внутрь школы одним из первых прошел. Он меня вытащил оттуда и в раздевалку занес. А мне казалось, что это мой парень, он мне показывает свой новый дом, который хочет купить, и тут где-то бассейн есть.

Все бумаги по льготам я пыталась скрыть. И медицинские справки я скрывала. Я не поступала в институт с основной массой детей Беслана. Я не хотела, чтобы ко мне испытывали жалость. Меня наоборот злость берет! Я ничем не отличаюсь от других - я такая же!

Когда в первый раз ко мне пришел психолог, к концу разговора вышло так, что я ее успокаивала. Она плакала, медсестры прибежали, отпаивали ее корвалолом. Что ты ей рассказала, спрашивают. Она попросила рассказать, что было в школе, и я рассказала.

Я делала и говорила то, что они хотели услышать, чтобы они от меня отвязались. «Расскажи, как ты себя чувствуешь? Ты можешь цветом описать свое внутреннее состояние?» А у меня тогда был только серый цвет. Я поняла, что из-за этого нарвусь на идиотские разговоры и говорила: «Голубое небо вижу. Облака. Солнце». Потом они выходили и говорили маме: «Она очень легко это перенесла».

Они на самом деле хотели помочь, но они не сталкивались с такими случаями. Растерянные были. Вообще в России вся эта система плохо развита: психологи, психоаналитики...

Я думала, если ты вышел из той мясорубки, то всё, у тебя зеленый свет на всю жизнь. Оказалось, это не так.

Заур Абоев, 26 лет. Занимается бизнесом, живет во Владикавказе

На Кавказе всегда находили оправдание кровной мести. Но терроризм - это не кровная месть. Понятно, что среди этих боевиков, может быть, были люди, у которых тоже умерли дети. Тогда иди и убивай того, кто убил твоего ребенка! Но не убивай чужого ребенка.

Забыть эти три дня - значит забыть всех этих людей, которых больше нет. Не дай Бог. Я хочу помнить их последние слова. Я не вижу в этом никаких минусов. Как можно взять и забыть мечты девочки, которая умерла?

В первый день хотелось есть. Во второй день - хотелось пить. В третий день уже не хотелось ни есть, ни пить. Просто хотелось жить. Но были моменты, когда думал: слушай, ну давай уже все закончится.

Одно дело - когда ты просто сидишь со всеми. Другое - когда террорист говорит: я убью тебя. Когда тебя бьет террорист, потому что ты выпил воды. Когда взрывают шахидок, и этой волной тебя выкидывает в зал.

Многие стыдятся того, что было в спортзале. Сходили по нужде при ком-то или еще что-то... Но это глупо. Это вообще такая мелочь! Как можно этого стыдиться? Это не от хорошей жизни! Такие были условия. Я никогда никого не осудил, я не посмею даже кому-то, не дай Бог, сказать: «А ты там пила мочу!» Не дай Бог. Чтоб я ее сам тогда выпил.

Посидев на перекрестке двух миров, понимаешь, что самое главное в жизни - это жизнь.

Вот Оксана Кокова. Она же не может умереть? А она берет и умирает. Инна Туаева не может умереть? Умирает! Хасан Рубаев не может умереть? Ну как же так? Они же люди... Они же дети! И тут ты понимаешь, что умереть могут все. И ребенок, и мать, и беременная, и пьяный, и трезвый. Кто угодно. В любой момент. И от тебя это не зависит.

Хочется прожить несколько жизней еще и за тех, которые погибли. Хочется выпить две кружки воды. Одну за себя, другую за того, кто так и не смог ее выпить.

Всю жизнь, кроме этих трех дней, со мной случаются хорошие вещи. Эти три дня не могут, не должны оказать на меня давление, перечеркнуть все позитивное и прекрасное. Это невозможно. Нам сейчас всем по 20-25 лет. Мне 26. Дай Бог, чтоб все до ста дожили. Как же это так - еще семьдесят пять лет думать о том, что было? А жить когда?

Вика Каллагова, 22 года, закончила медицинский, поступает в аспирантуру

Оля скрытная. Мама умерла, когда мне было 12 лет. И с 12 лет я с ней не как сестра с сестрой, а как мама с дочкой. Я не проявляю свою любовь к ней. У нас нет этих «муси-пуси». Мы никогда в жизни вот так не сидели, не обнялись при встрече. Потому что резко детство кончилось. И я не привыкла проявлять свою любовь. Я наоборот, могу ударить, но сказать: «Я тебя люблю». У меня как-то все по-другому. Я люблю, но не показываю. Я не умею. Не привыкла.

Когда я убегала, я не думала. Просто бежала, как по инерции. Инстинкт самосохранения. Спасала свою жизнь. Возможно, те, кто бежал со мной, потом пожалели, что убежали. А я просто рада, что у меня вовремя включилась голова, и я поняла, что Оля там осталась.

Я не считаю себя ни героем, ни особенным человеком. Герой делает что-то для страны, для народа. Все, что я делала, я делала для себя, для своей семьи. Я четко понимала: если не вернусь - Оля оттуда не выйдет. Она худенькая, такая стеснительная... Ее даже если бы убивали, она б ничего не сказала.

Когда я ее нашла, она сидела в колготках и туфлях. От жары люди раздевались, а эта так и сидела, и сказала: «Всё, нам сейчас надо идти домой. У меня завтра день рождения».

В больнице я впервые увидела папу. Он подбегает, и я ему говорю: «Па, не плачь». А он и не плакал. Не знаю с чем сравнить даже. Не страх, не испуг. Просто в глазах была такая пустота, будто все уже рухнуло, но вдруг появилась какая-то искра. Он на меня такой взгляд кинул! Словно он заново жить начал.

Я не была готова к тому, что кто-то вообще погибнет. Хотя, когда был взрыв, я же сама видела, что умирали люди. Но не была готова. Приехала домой, и тут идет наш сосед. Естественно, все, кто видели меня, плакать начинали, обнимать. Я спрашиваю: «А как Белка? Где Белка?» И он начинает просто плакать. И я понимаю, что моей подруги Белки нет.

В прошлом году я потеряла отца. Я была в институте. Четвертая пара, телефон на беззвучном в сумке, еще надо в деканат... И тут я достаю свой телефон, и у меня куча пропущенных звонков. Под сто. И разные номера. Я сразу поняла, что случилось. Набрала папин номер, Оля подняла. Она плачет: «Папе плохо. Приезжай». То есть - всё. В эту секунду я поняла, что реально всё... Даже когда теракт, даже когда мама умерла, я не так это почувствовала. Состояние, что земля из-под ног ушла. Его нету. Я думала о том, как дальше жить, что нам дальше делать.

Мы с Олей остались одни. В нашей жизни было уже много чего плохого. И больше я просто не смогу. У меня просто нет сил.

Лидия Цалиева, 83 года, бывший директор школы №1

В Великую Отечественную я девочкой была. Это было страшно. Но тогда я, наверно, плохо поняла, что значит «страх».

Это был 25-й год моего директорства. Я и училась в этой школе, и работать меня сюда прислали. Начала с начальной школы: начальные классы, потом завучем, У меня все награды есть! У меня была така-ая красивая жизнь! Я бы заново прожила каждый ее день. Но только не это первое сентября. Не первое сентября четвертого года.

Я отказалась от директорства. Я сказала, что не смогу. У меня такое было состояние... Вам не понять, и не хочу, чтоб вы понимали. И не дай Бог, чтоб вы меня поняли. Это, это... Десять лет скоро будет... Еще ни одного часа, ни одного мгновения нет, чтобы я об этом не думала, чтобы я не видела перед собой детей, умирающих с голоду и без воды. Падают дети, на меня смотрят! Я же старше всех, я же главнее всех! А я ничего не могу сделать. Ничего не могу.

Я унижалась перед этими... Террористами. Я даже слово это ненавижу! Я стояла перед ними на коленях, когда зашел Аушев - это были переговоры. Он меня, правда, поднял, я ему благодарна, он меня за руку взял и посадил на диван. Они в учительской расположились. У нас такая учительская была - просто дом отдыха! Я принесла накидки, на диваны набросить. Это было чудо! И что они сделали с моей школой!? Я не хочу видеть ее в таком виде! Я любовалась раньше своей школой, хоть она и была старая... Я ею любовалась! Я была от нее без ума! А теперь я просто отворачиваюсь, когда проезжаю мимо.

Если бы меня спросили, я б назло всем врагам из нее сделала куклу! Заменила бы окна, крышу, изменила фасад, и сделала бы на этом месте новую школу! Я бы очень этого хотела.

Рядом сидел мой Рубаев Хасан. Я его никогда не забуду. Он мне помогал. Он остался на второй год в шестом классе. Он ко мне подсел и говорит: «Лидия Александровна, вы меня оставите на второй год?» Я говорю: «Хаса-ан, да ты что? Ты же у меня герой! Никогда!» Вы бы видели эти глаза, эти счастливые глаза... Взрывы огромнейшие, сильнейшие, а он от радости перескочил через весь зал к моей внучке: «Залина! Меня Лидия Александровна не оставит на второй год!»

Он погиб. Очень много детей погибло.

Касполат Рамонов, 65 лет, смотритель городского кладбища.

В первый год тут по газонам росли колючки. Идет мать, крест подопрет и уходит. Чтоб территорию отчистить, я становился на колени, брал кухонный широкий нож, втыкал его в землю возле колючки, расшатывал и с корнем выдирал. Так на коленях я прополз всю территорию.

А сейчас делают музей: «Мы - заложники. Мы - герои». Вышли из школы, и сейчас кайфуют в жизни. А дети ихние - здесь.

Среди заложников люди были разные. Некоторых готов сейчас поставить к стенке и расстрелять. Вот так они себя показали.

Мужик один, красавчик, увидишь его, скажешь: «Настоящий осетин!» И по поступкам он будет красавчик, по всем статьям... Сын у него здесь. Попал в заложники, бежал, сына оставил. Потом его ребята спрашивают: «Как же ты так? Сына своего бросил, Давидика?» «Херня, - говорит, - я таких детей еще много наштампую»

Люди очень разные. Некоторые здесь цветы возлагают для ритуала. А другие... Министр один. Не республиканского - российского масштаба. Зашел, встал на колени и плакал. Министр! А один генерал со свитой прошел через арку, перед газончиком на колени встал, фуражку снял, ткнулся лбом в землю и ревел. Я полчаса его успокаивал, он не мог в себя прийти. Генерал. Который войны прошел.

За пределом кладбища - я его называю «Город ангелов» - мне труднее. Я как в другой жизни. Может, я отвык от людей? Может жизнь стала другой? Или я ее представляю вот такой идеальной? Но здесь я дома.

Приезжаю в обед, на тропинке стоит несколько женщин и как-то громко они разговаривают. Подбегаю: «Что такое? Дайте посмотреть, что там интересного».

Посередине баба с двумя пакетами. Лет тридцать. Чашки, светильники, вазочки, все, что есть на могилках, в два больших пакета ходила, собирала. Так, - говорю, - оставьте ее в покое, не трогайте. Я ее в поле за мемориал отвез, лопату дал, говорю: «Копай». С полметра она уже выкопала, и тут сзади голоса какие-то. Поворачиваюсь - наши бабы стоят. «Пожалуйста, не делай этого». Если б не они, ее живую я там бы и закопал.

Мы в детстве друг друга пугали: кто сможет на кладбище прийти ночью? Кто посмеет? А сюда ночью маленькие дети приходят. Им не страшно. Сюда тянет людей. Здесь спокойно, тепло. Но многие из ребят-охранников работать тут не смогли - по ночам на погосте им слышались детские голоса.

Под «Древом скорби» есть цветник. Там могила. Маленькие неопознанные фрагменты, которые остались в лабораториях Ростова, положили в один большой гроб и похоронили. Бывают такие дни: вообще не облачно, листочки на деревьях не шевелятся, ветра нет. И вот оттуда начинается смерч. Какой по телевизору показывают. Все, что есть по дороге: ведра, венки, игрушки - все поднимается в воздух. Доходит до границы старого кладбища и падает.

В зале находились мои жена, дочь и сын. Третьего сентября дочь, Марианна, погибла. Я не помню, что было потом: говорят, я спал у могильного креста дочери несколько недель, а все кругом считали меня сумасшедшим. Я не помню.



Источник – http://uainfo.org/blognews/1441118505-11-godovshchina-terakta-v-beslane-vospominaniya-vyzhivshih.html

Белый  голубь

Мост

В детстве я иногда, как и все дети, болел. Когда мне было всего три года от роду, я заболел. У меня был жар. И вдруг появилось кошмарное видение, приведшее меня в ужас. Я кричал, метаясь в жару и панически боясь этого кошмара. Я был перед ним беспомощен. Я видел один и тот же громадный железнодорожный мост с большими заклепками на мощных металлических фермах. И вдруг какое-то страшное красное зарево большого взрыва. Какая-то нечеловеческая сила начинала карёжить мост, сминая его, словно лист бумаги. И что меня особенно повергало в ужас – всё это происходило в полной тишине, в каком-то зловещем безмолвии, что на свете есть такая необузданная сила.

Моё детское сознание было в смятении от увиденного и необъяснимого. И поддавшись силе инстинкта, я кричал, метался. И вдруг кошмарное видение заканчивалось, я приходил в себя, слыша взволнованное, успокаивающее: «Миша, Миша!». Я находился на руках отца, крепко обхватив его за шею руками. Сельская зимняя ночь. Гудящие от мороза провода. Я бессильно ронял голову на плечо отца и засыпал. Родители были в волнении. Они не могли объяснить причины моего крика. А я не мог тогда им рассказать, что меня так мучило. И только спустя много лет, когда случайно зашла речь о том периоде, я подробно рассказал отцу, почему я в таком ужасе кричал.

Я, сельский трёхлетний ребёнок, нигде не бывший и никогда не видевший ни наяву, ни на картинах таких мостов, видел его в своём сознании. Отец сказал тогда, что взрыв этого моста он видел в Германии. В критические минуты у человека отключается слух. Всё происходит как в немом кино. Кошмары войны от отцов-фронтовиков передались и нам, послевоенным детям. И я уверен, что много моих ровесников метались во сне, видя ужасы войны, через которые когда-то прошли их отцы.


Источник – из книги Михаила Старикова «Родные помня имена…».
Белый  голубь

Исповедь наёмника

Автор Игорь ЛАРИН

Cудьбы у всех разные. Кто-то плывет по течению, кто-то считает, что жизнь дается человеку только один раз и прожить ее нужно так, чтобы было что вспомнить. Минчанин Андрей, с которым я познакомился 12 лет назад в Боснии в разведывательно-диверсионном отряде наемников «Белые волки», говорит, что «свою судьбу он ломал, как хотел»…

Я встретил его случайно. Сначала не узнал. Оказывается, бывший наемник Андрей уже давно добропорядочный семьянин. Женат, есть четыре дочери. Его рассказ о своей жизни больше напоминает исповедь. Во время разговора он много курил, но в глазах не было раскаяния.

Из оперного — в водолазы

— Я ведь не сразу в наемники подался. После школы у меня была большая перспектива, связанная с музыкой. В самой школе тоже нарадоваться не могли — музыкант, спортсмен… Долгое время занимался борьбой. Эдакая романтическая натура! Я очень хорошо пел, меня обучали неплохие педагоги. Поработал в оперном театре в спектакле «Пиковая дама», позже стал петь в театре музкомедии. Мой педагог по вокалу как раз тогда и был директором этого театра. Я работал, одновременно учился в музыкальном училище им. Глинки. Хотелось денег, самостоятельности... Тем более, что целый день я был фактически свободен. Утром репетиция, вечером — спектакль. Но деньги платили очень маленькие, иногда приходилось даже брать в буфете в долг. Три года проучился в училище, бросил… Чувствовал, что не мое.

Попробовал себя на разных работах — то же самое. Не мое... Неинтересно было. Вот тебе нравится твоя работа, ты ее любишь. А я не мог найти свое, не понимал, что мне нужно. Закончил курсы водолазов, пошел работать спасателем на Цнянское водохранилище. Эта работа более-менее нравилась. Главное, чтобы не спиться. А пили там все. Особенно летом. Там же я и познакомился с водолазом Вахтангом.

Вахтанг — абхаз. Он был постарше меня. Ему около 35, мне — всего двадцать. Жена Вахтанга — минчанка, сам он частенько ездил на родину. Однажды вернулся обратно с простреленной ногой. Но мне же интересно — что да как? Начал расспрашивать, Вахтанг говорит: «Война идет. Убивают нас со всех сторон». Романтичнее и воинственнее человека, чем я, в тот момент, наверное, не было. Начал расспрашивать у Вахтанга — как туда попасть, как проехать, кого спросить. Тот все объяснил. И буквально через два дня, никому и ничего не сказав, я выехал из Минска. Какая-то глупая романтика делала свое дело, тогда я ничего не боялся. Ехал, можно сказать, в никуда.

Из водолазов — в наемники

— Маме ничего не сказал. Зачем травмировать? Мама работала директором магазина, у нее своих проблем хватало. Взял билет до Адлера, добрался нормально. Ночь провел на вокзале, а рано утром пошел в то место, о котором мне говорил Вахтанг. Перешел мост через реку, разделяющую Россию и Абхазию. В тот момент, когда я ехал, а это была весна 93-го, бои уже проходили где-то, наверное, между Сухуми и Новым Афоном. Россияне долго не хотели меня пропускать, но я сказал, что у меня там брат, которого нужно забрать. Уговорил, одним словом, солдатиков, меня пропустили. На абхазской стороне тоже остановили на КПП, я им сразу же объяснил, зачем сюда приехал. Вызвали местное ГБ, начали проверять по полной программе. Пока беседовали, сыпанули чего-то в чай, чтобы задурманило, подбросили какую-то бумажку с номером. Спрашивают: «Откуда бумажка?» А я откуда знаю — откуда эта бумажка? Проверка, короче. Водили по кабинетам, попугивали… В конце концов, я уже не выдержал и высказал все, что думаю. Сразу же извинились, выписали направление в часть. Где-то сутки я провел еще в приграничном районе. Увиденное, конечно же, шокировало. Сгоревшие дома, безногие молодые люди…

Автостопом на «волге» с какими-то местными доехал до Гудауты. Именно туда, в пионерский лагерь «Солнечный берег», и было мне выписано направление. Приехал туда, батальон в это время находился в горах. Были только раненые, хозвзвод и командир разведроты Винор Ажба. В душу ко мне не лез — приехал и приехал. В батальоне, куда меня направили, из трехсот человек абхазов было, может, процентов двадцать. В основном воевали русские, белорусы, чеченцы, даже казахи. Как ни странно, азербайджанцы. У всех одна и та же история — приехали воевать. Думали, что за деньги, но мне на КПП гэбэшники сразу же сказали: «У нас денег не платят, если хочешь — уезжай». У меня, конечно, интерес к деньгам был, но поворачивать назад уже было поздно. Был какой-то чисто спортивный интерес — что такое война, как научиться воевать? Выдали какую-то легонькую одежду, дали пулемет РПД какого-то убитого солдата. Пару дней шли тренировки, пристрелки. Говорили так: «Все вы — пушечное мясо. Захочешь выжить — выживешь. Захочешь заработать денег — заработаешь. Это война». Я попал в отдельный мотострелковый батальон с разведротой, которая наводила ужасы на всех. Туда меня позже и определили. Рота состояла преимущественно из чеченцев, ее задача — брать сопки. Командовал Винор Ажба, в роте было 24 человека. Из белорусов я был один. Прошло пару дней подготовки, вскоре забросили и на первую акцию — взять сопку. Днем поработала артиллерия, мы пошли ночью… Врут те, кто, приезжая с войны, храбрится. Было очень страшно! Первые подъемы в горы, первая кровь… Но со временем привыкаешь ко всему.

«Трупный запах там стоял такой, что выедал глаза…»

— Там же встретился и с Шамилем Басаевым. Чеченцы действовали на стороне абхазов. Рассказывали, что они приехали группой из Пакистана, где прошли спецподготовку, а в Абхазию прибыли вроде как потренироваться. В отличие от других, получали неплохие деньги.

Помню страшный рукопашный бой. Была акция на высоте Хавьюк, во время которой попали в засаду. Пришлось рассредоточиться, мы практически разбежались по этой сопке. Нас окружили и стали вылавливать, как мышей. Там даже десять «рэмбо» ничего не сделали бы, надо было уходить. Пришлось прорываться врукопашную. Разделся почти догола, обмазал себя грязью, чтобы тело было скользкое, — и вперед. Помню, что сцепился с одним грузином и покатился с ним вниз по кустарникам и шипам. Помню, что у него, как и у меня, в руке был нож. А рука у грузина, как у меня шея! Наверное, мне просто повезло… А может быть, просто сильно жить хотел? А может быть, судьба? Я не знаю… Мне повезло больше.

Романтика прошла... Оставалось постоянное чувство голода и неопределенности. И могилы, могилы, могилы… И мины. Все заминировано, шагу не ступишь. А трупный запах был такой, что глаза выедал. На любую сопку зайди — дышать невозможно. Хоронили или просто закапывали самых близких или знакомых — остальные просто гнили на земле. Многие, насколько известно, до сих пор считаются без вести пропавшими.

Были там и друзья. Амиран Бэби, например. Он был так похож на одного моего минского знакомого! У Амирана в Абхазии богатейший род, в Сухуми было даже какое-то собственное дело. Его отец — командир батальона — в самом начале войны погиб, сын оставался последним в роду мужчиной. Были еще сестры, так что Амиран без шуток предлагал мне на одной из них жениться. Он так и погиб молодым — в 18 лет на сопке подорвался на мине. Но умер без мучений — мина накрыла его так, что пробило полностью грудную клетку. Хоронили Амирана с почестями. Был еще у меня один друг — татарин, но о нем сейчас я ничего не знаю. Потому что, когда наш батальон полностью разбили, мы разошлись группами кто куда. Там же, по большому счету, организации не было никакой…

Когда взяли Сухуми, война закончилась. Побыли там немного, поездили по родственникам, дальше оставаться не имело смысла. Я там никому не нужен был. Плюс к этому осколочное ранение в ногу и контузия. Нерв на ноге перебит, до сих пор иногда беспокоит.

Герой не нашего времени

— После войны я испытал шок! Была романтика, а вернулся — моя девушка уехала во Францию. В душе — пустота. Я был психологически надломлен. Снова скитания по мирному городу, через некоторое время мне опять захотелось острых ощущений. Помнишь, в фильме Спилберга «Побег из Шоушенка» Джейк, осужденный пожизненно и долгие годы отсидевший в тюрьме, вдруг выходит на волю и не знает, что делать? Он вешается, потому что попадает абсолютно в другой мир. После войны я тоже как будто попал в другой мир. Я не понимал людей, люди, наверное, не понимали меня. В 95-м я снова решил уехать на войну. На этот раз — в Боснию.

Попасть туда я хотел давно, но не знал, что для этого нужно. Когда выдали новые паспорта, шансы появились. Узнал, что в Турцию можно ехать транзитом через Болгарию и Венгрию, и для этого визы в эти страны не нужны. Доехал до Кишинева, там дал 20 долларов водителю рейсового автобуса до Турции и отправился как бы на берег турецкий. Со мной ехали «челноки», девочки-проститутки на заработки и одна очень странная женщина. Разговорились, оказалось, что одесситка, едет в Белград к мужу. Это на самом деле была судьба. Я сажусь именно в тот автобус, встречаю именно ту нужную мне женщину… В Румынии мы вышли (муж ее, кстати, гонял через Румынию машины, которые в Сербии тогда стоили копейки), кому-то позвонила, после чего приехал человек и за десять долларов на месте поставил нам визы. С ними и доехали до границы с Югославией. Югославским пограничникам только успел сказать, что еду воевать за сербов добровольцем, как те сразу же, прямо на посту, сделали мне все документы и отправили бесплатно до Белграда. Там уже знал, что на улице Моше Пиадэ, 8 находится представительство боснийских сербов, где меня оформили и отправили в свой центр — Пале. А уже оттуда откомандировали в Яхорино на базу «Белых волков».

«Был приказ — уничтожить…»

— В Боснии война уже заканчивалась, но продолжались налеты мобильных мусульманских спецгрупп на сербов. Потерзают местных жителей и объекты, идем их отлавливать. Просто давали информацию, что там-то и там-то будет проходить спецгруппа. Найти и уничтожить. Кроме того, приходилось отбивать у мусульман высоты.

В отряд съехались наемники со всего мира. Ехали ведь не ради денег, к окончанию войны сербы говорили, что у них нет денег. Иссякли за долгие годы войны. Давали пару копеек на кофе и пиво, иногда угощал за свой счет наш командир Сержан Княжевич, который в Пале имел свою «кафану» «Сандра». Но ни в чем остальном мы не нуждались. Кормили хорошо, одевали, оружия — завались. И своего, и трофейного. Плюс — постоянные тренировки. Утром — десять километров по горам, тот, кто утром на разминке отжался меньше всех, бежал с полным боекомплектом. Дисциплина была строжайшая!

Тренировались в «мертвых районах». О них мало кто знал и уж тем более нигде о них не сообщалось. В мертвых районах когда-то жили люди небольшими группами. 10 — 12 домов, население все было вырезано. Эти места, как правило, обходили стороной и свои, и чужие, но для нас это был тренировочный полигон. Очень неприятна там давящая тишина. Так тихо, что было слышно, как воздух звенит. Подготовка тоже была очень приличная, к акциям готовились тщательно. Сербы ведь к тому времени уже и не хотели воевать. Они постоянно убегали с завоеванных нами позиций, а мы получали задание снова и снова их штурмовать. Так, кстати, и погиб второй белорус из нашего отряда — Юра Петраш.

Сами сербы неплохо относились к наемникам. У Пикуля есть одно произведение, где описывается момент, когда русские солдаты приходят на Балканы и выбивают турок. Тогда сербы в знак благодарности ложились на землю и вытирали русским солдатам волосами сапоги. Конечно, мне в Боснии никто волосами сапоги не вытирал, но я мог зайти в любое кафе, где меня могли напоить и накормить, посадить в машину и отвезти на базу отряда. В Пале (административном центре боснийских сербов), когда мы уходили на акцию, свет тушили от паники. Они не надеялись на свою полицию и армию. Но им нравилось, когда пьяные «Белые волки» после удачной операции ходили ночью по «кафанам» и распевали «Катюшу» — тогда они спали спокойно.

Были у нас, кстати, и такие, кто приезжал воевать в Боснию только за идею. Но мало. Повторюсь, воевать на войну едут, как правило, люди неустроенные в мирной жизни. В отряде, по-моему, только француз Паскаль считал, что сербов несправедливо угнетают, а поэтому и прибыл в «Белые волки» из благополучной Франции просто так. А остальные… Поляк Янеш скрывался от призыва в свою армию, болгарина Венца разыскивали дома за какие-то долги бандиты. Были и такие ребята, которые после Афганистана и Приднестровья находили «умиротворение» только на войне.

Бери, шинель, пошли домой!

— Война в Боснии заканчивалась, мне и другим предлагали поехать по контракту в ЮАР. Было и интересное предложение от ныне покойного Милошевича, который хотел, чтобы «Белые волки» стали его личной охраной. Сержан Княжевич отказался. Возможно, у Сержана по этому поводу было свое мнение и другие планы. Сербский командир к окончанию войны «крутил» уже такими деньгами, что ему не нужна была никакая правительственная охрана. Его кафе росли как грибы, а нам говорили, что у сербской армии «нима грошай». Деньги на войне зарабатывались огромные. Рядовой командир имел такие финансы! Что уж говорить о чинах повыше?

Кому я там был нужен? Деньги на обратный путь были, так что вернулся домой. Сейчас у меня здесь жена, четыре дочки, говорят, что я уже успокоился. Может быть, это и так.

…Жалею, что потерял здоровье, подорвал психику, не сделал что-то в этой жизни хорошего, то, что мог сделать. Но я рад, что не плыл по течению, а ломал жизнь так, как хотел. Вот это не забуду никогда.

Автор Игорь ЛАРИН

Источник http://old.sn-plus.com/!_old-site_!/arhive/dekamber07/50/str/1-02.htm

Белый  голубь

Владимир Бедюк: «Побыстрее бы сняли швы — хочу пойти на Майдан почтить память погибших»

05.03.2014 г.

Автор Виолетта КИРТОКА.

17-летний студент киевского училища получил тяжелое пулевое ранение печени, защищая Майдан 18 февраля, и потерял более полутора литров крови. Медики говорят, что он несколько дней находился на грани жизни и смерти, и заботятся о Вове, как о родном, ведь этот парнишка — сирота.

В белой майке и шортах этот высокий подтянутый паренек выглядит совсем ребенком. А он уже участвовал в боевых действиях. И получил ранение, от которого мог погибнуть. «Врачи мне это объяснили уже после того, как все зашили», — говорит Володя. Спустя неделю после страшных событий, в эпицентре которых парнишка получил пулевое ранение брюшной полости и грудной клетки, он уже чувствует себя вполне нормально. Правда, жалуется, что швы еще тянут. Подняв майку, Вова показал мне марлевые повязки на теле. И я понимаю: чуть выше — и пули вошли бы в сердце…

— Я с друзьями по училищу ходил на Майдан с первых дней, — рассказывает Владимир. — Не скажу вам ничего нового: как и другие студенты, ждал подписания соглашений с Евросоюзом. И когда с экранов телевизора нам стали нагло заявлять о развороте совсем в другую сторону, возмутился, как и сотни других. Уже позже, после первых разгонов мирных студентов, стал поддерживать и все остальные требования митингующих. Разве может быть стипендия 550 гривен? Как на нее прожить? Я же вижу, как сложно приходится ребятам, которые вместе со мной живут в общежитии. У меня-то ситуация лучше. Я как сирота получаю гораздо больше.

«Богачом» Вова себя считает, имея 1700 гривен в месяц. И признается, что ему тоже не очень-то хватает этих денег.

— На Майдан с друзьями приезжал часто, — продолжает Владимир. — Хотя старший брат меня за это ругал. Он работает официантом в ресторане. Леша с опаской относился к происходящему. Что я делал на Майдане? Все, что нужно. Вместе с друзьями убирал, собирал в мешки снег и лед, чтобы строить баррикады. Видел, что нужна помощь, и подключался.

— До февральских событий в столкновения попадал?

— Нет. Впервые в эпицентре оказался на улице Грушевского. Сначала просто стоял вместе с другими митингующими, показывая «Беркуту», что нас много. А затем, когда начали взрываться гранаты, и на людей стали наступать, сопротивлялся, как и другие ребята… К счастью, не пострадал. Хотя на мне не было ни защитной каски, ни бронежилета.

18 февраля Вова с другом поехал на Майдан около пяти вечера. Ребята уже знали: мирная демонстрация, когда митингующие пошли к Верховной Раде, окончилась жестким разгоном, есть погибшие.

— Людей было очень много, ведь уже говорили о том, что «Беркут» будет зачищать Крещатик, — продолжает Владимир. — Сначала мы с другом находились у баррикад, по­стр­о­енных от Дома профсоюзов до улицы Институтской, которые пытались таранить БТРами. Помните, один из них быстро подожгли митингующие? Я видел это своими глазами. Машины сразу отошли. «Беркутовцы», плотно закрывшись щитами, прикрыли выскочивших из транспортеров двух мужиков и отвели их куда-то подальше. Сам я участвовал в защите наших баррикад.

— Ты был защищен?

— Только шлем на голову надел. Нам с другом их дали там же, на Майдане. После того как БТРы отошли, мы побежали на баррикады под пешеходным мостом. Там вроде бы наступали силовики, нужна была помощь. В толпе мы неожиданно потерялись. Наверное, это произошло, когда возле меня разорвалась граната с газом. Лицо очень сильно щипало. Я умылся, и стало легче. С этой стороны митингующих еще и водомет поливал. Постоянно что-то взрывалось, слышались выстрелы. Ребята со щитами заставили меня спрятаться за их спинами. Затем в минуту, когда вроде бы стало тихо, я поднялся, чтобы бежать дальше. Нужно было найти друга. И почувствовал толчок. Боли не было. Просто стало трудно дышать. Из курточки сбоку торчала вата. Тут же рядом со мной оказались врачи, повели меня в медпункт. Там попросили задрать одежду. Увидели в теле дырку. Шла кровь… Отверстие закрыли перчаткой и забинтовали. Врачи были встревоженными, вызвали «скорую». Не позволили мне идти самому — несли на носилках. Уже положили в карету, но срочно вынесли. Сказали, что меня отправят на следующей машине, потому что есть более тяжелый пациент. И действительно: я увидел мужчину, который явно был без сознания, весь окровавленный. За мной буквально сразу подъехала следующая машина. Вообще «скорых» было очень много. Все время кого-то увозили с Майдана. По дороге в больницу я шутил, просил отпустить меня домой. Ведь чувствовал себя уже хорошо. А в «Охматдете» меня сразу отправили в операционную.

— Только представьте, я осматриваю пациента, понимаю, что у него, скорее всего, внутреннее кровотечение, которое может угрожать жизни, а паренек мне говорит: «Доктор, а я вас знаю», — рассказывает заведующий отделением ургентной хирургии Национальной детской клинической больницы «Охматдет» Александр Гришин. — Оказывается, незадолго до начала противостояния в Киеве Вову привозили к нам с подозрением на воспаление аппендикса.

— Да, в училище прихватило, «скорую» вызвали, и я пару дней полежал в больнице, — улыбается Вова. — Сан Саныча хорошо помню. К счастью, тогда со мной все было в порядке, операция не понадобилась.

— Вот сейчас грешным делом думаю: лучше б я его тогда прооперировал, так он, может, не попал бы на баррикады сейчас, — продолжает хирург. — Вова же получил тяжело проникающее огнестрельное ранение грудной клетки и брюшной полости. У него открылось массивное кровотечение из правой доли печени, которая была прострелена насквозь. На рентгеновском снимке хорошо видна пуля. Но в первую очередь мы не ее доставали, а останавливали кровотечение. Вместе со мной работал еще один опытный хирург — Александр Дубровин. К счастью, нам удалось ушить печень. Хорошо знаю из опыта, что это не всегда возможно. Честно говоря, мы очень боялись за этого мальчика. В его брюшной полости было более полутора литров крови! Уже после того как мы убедились, что кровотечение остановлено, достали и пулю.

Следующие три дня Вова провел в реанимации. Его состояние неизменно называли тяжелым.

— Наша главная задача сейчас — выходить этого ребенка, — сказал мне в те дни по телефону главный врач Национальной детской клинической больницы «Охматдет» Юрий Гладуш. — Мы никому не позволяем его тревожить. Я не разрешил даже опросить нашего пациента следователям и представителям прокуратуры. Кроме лечения, нам необходимо было и защитить этого парня. Тем более что он сирота.

— У Вовы после операции был низкий показатель гемоглобина, поэтому мы провели ему переливание крови, — добавляет Александр Гришин. — Знаете, анализируя всю эту ситуацию, понимаю: мальчика к нам вовремя привезли. Небольшое промедление — и он бы погиб.

После того как Вову перевели из реанимации, его уже проведали друзья-однокурсники. Старший брат приходит к парню каждый день. «Вот только девочек почему-то среди проведывающих мы не видели, — удивляется хирург. — А такой симпатичный парнишка. Я его Ален Делоном называю». Кстати, пообщавшись с Вовой, я тоже подумала: кому-то очень повезет с зятем…

— Когда я проснулся после операции, увидел у кровати брата, — говорит Владимир. — Он плакал. Я попросил врачей позвонить ему еще в медпункте. Так что он сразу узнал о моем ранении. Леша сильно переживал. Он же является моим опекуном. Я часто бываю у него дома — он снимает квартиру в районе метро «Арсенальная». Хорошо готовит. Средний брат, 20-летний Валик, живет в Броварах. А вообще мы родом из Кривого Рога. Когда мне было пять лет, умерла мама. Она подвернула ногу. Потом по­пала в больницу. Уже тогда у нее оторвался тромб. Это произошло в больнице. Через месяц папа, который работал водителем скорой помощи, попал под машину. Мы втроем остались на попечении бабушки. В 2010 году у нее случился инсульт, а вскоре — повторный. Когда бабулю выписали домой, я ухаживал за ней. Очень страшно было, когда она умерла. Около полугода после этого я жил в интернате. Затем старший брат забрал меня в Днепропетровск, где как раз нашел тогда работу. Потом он перебрался в столицу и снова забрал меня с собой. Решили, что мне стоит поступить в киевское училище.

Находясь в больнице, Вова много времени общается со сверстниками в интернете, следит за новостями.

— Я был в шоке, увидев фотографии из Межигорья, — искренне удивляется парень. — Не понимаю, зачем так много всего одному человеку? И зачем нужен золотой батон? В гараже — десятки машин, хотя даже две — это уже много. Человек просто гробил свою страну, все забирая себе. И когда меня спрашивают, зачем я ходил на Майдан, отвечаю: чтобы такого не было, чтобы детей лечили, и больным не нужно было покупать медикаменты, чтобы пожилые люди получали достойную пенсию. Жалею ли я о том, что ранен? А толку? Это уже случилось. Главное, что теперь со мной все в порядке. Хочу, чтобы побыстрее сняли швы, выписали меня и я мог пойти на Майдан, посмотреть, как и что там сейчас, почтить память погибших.

— Когда ты видишь фотографии из домов президента, прокурора, завидуешь? Вам же с братьями пришлось несладко. Такую роскошь вы вряд ли когда-нибудь представляли…

— Ни капли не завидую. Знаете, что мне надо в этой жизни? Своя квартира и возможность работать. Спокойно и честно. Очень важно, чтобы была семья, чтобы тебя любили и ты любил. Это самое главное. У меня этого практически не было. А на машину, думаю, я сумею заработать…


Источник http://fakty.ua/177883-vladimir-bedyuk-pobystree-by-snyali-shvy-hochu-pojti-na-majdan-pochtit-pamyat-pogibshih